"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Ло Оливер - Страница 611

Я видел, как его глаза на мгновение расширились от удивления, но он тут же овладел собой.

— О, несомненно, ваше величество! Климат, знаете ли, вещь изменчивая…

Он что-то еще говорил, но я уже почти не слушал. Внутренне я уже видел короля Людовика посаженным на кол где-нибудь на окраине Парижа. Эта картина была настолько яркой и доставляла такое глумливое удовольствие, что сдерживать смех становилось все труднее. Именно это, а не какое-то там одухотворенное величие, и делало мое лицо, вероятно, странным — улыбка была искренней, но глаза… Глаза, должно быть, светились каким-то нездоровым, садистским весельем. Это и пугало окружающих больше всего.

Следующими были послы Саксонии и Нормандской империи. Та же песня. Те же уверения в дружбе, те же скользкие, двусмысленные комплименты. Они изучали меня, как биолог изучает редкий вид жука, пытаясь понять, куда ткнуть булавкой. А я смотрел на них и видел не людей, а ходячие политические трупы. Их время уходило. Время их интриг, их балансирования, их вероломства. Я не собирался играть в их игры. Я собирался снести их игровое поле.

— Мы восхищены мощью и процветанием вашей державы, — сипел саксонский посол, чей предшественник всего год назад предлагал разделить Речь Посполитую за наш счет. — И уверены, что при вашем правлении она достигнет новых высот.

«И ты хочешь, чтобы эти высоты были направлены не в твою сторону, — мысленно закончил я его фразу. — Не бойся, саксонец. Я направлю их на всех сразу».

— Россия высоко ценит своих друзей, — сказал я вслух, и каждое слово было обернуто в лед. — И хорошо запоминает тех, кто таковыми только притворяется.

Он попятился, смущенный и напуганный прямой угрозой, столь непривычной в устах монарха на его же коронации.

Это зрелище — их испуг, их замешательство, их попытки сохранить лицо в то время, как внутри у них все обрывалось от непонимания, — это меня веселило. Это был мой личный, маленький карнавал посреди их большого лицемерного бала. Эта внутренняя, жестокая усмешка была тем, что сдерживало меня от желания плюнуть им всем в разряженные, надушенные морды. От желания сорвать с них маски и крикнуть во весь голос: «Я знаю! Я все про вас знаю! И вам за это скоро придется ответить!»

Но я молчал. Улыбался. Кивал. Благодарил за дары. Это была моя война. Пока что тихая, незримая. Война нервов и воли. И в этой войне я чувствовал себя как рыба в воде. Пусть думают, что я странный, непредсказуемый, может быть, даже сумасшедший. Это было мне на руку. Непредсказуемости они боялись больше всего.

Когда последний посол, бормоча что-то невнятное, ретировался от моего трона, я почувствовал не усталость, а прилив сил. Они показали свои карты. Все свои жалкие крапленые карты. А я — нет. Моя главная карта еще не разыграна. О нет, я только сел за стол, и что у меня на руках, не знает никто, даже самые близкие мне люди. Но рано пока об этом.

Я остался сидеть на троне, глядя поверх их голов. Моя улыбка медленно сползла с лица, сменившись тем самым «злобным», задумчивым выражением, которое так эффективно работало. Пусть гадают. Пусть трепещут. Скоро наступит время не слов, а дел. И тогда они узнают, чего на самом деле стоит доверчивость русского медведя, которого они так наивно считали смирным и глупым…

Дверь в мои личные покои захлопнулась с таким глухим, окончательным стуком, будто отсекала меня не просто от шумного коридора, охраняемого неподвижными гвардейцами, а от всего того кошмарного карнавала, что звался коронацией. Я прислонился спиной к прохладной, полированной древесине дуба, закрыл глаза и несколько секунд просто стоял, пытаясь отдышаться. Тишина. Благословенная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и отдаленным, приглушенным стуком собственного сердца.

В ушах, заложенных нескончаемым гулом голосов, все еще стоял раздражающий звон. Я провел ладонью по лицу, ощущая, как кожа под пальцами натянута и горяча, будто я весь день провел на палящем солнце, а не под сенью дворцовых сводов. Голова… Голова раскалывалась. Это была не просто усталость, это было ощущение, будто мой череп начинили раскаленными свинцовыми опилками. Каждая мышца, каждый сустав ныли и гудели от нескончаемых стояний, поклонов, церемонных проходов и, что было хуже всего, — от постоянного, неослабевающего напряжения.

Я попытался сконцентрироваться, призвать эфир, чтобы взбодрить себя и перестать ощущать себя тысячелетним стариком, которым был совсем недавно. Но сегодня это не сработало. Магия была бессильна против этой чисто физической, выматывающей усталости души и тела. От бесконечных разговоров, улыбок, от этой каши из лести, скрытых угроз и откровенной лжи, казалось, онемел не только язык, но и сам мозг. Он отказывался думать, анализировать, он лишь воспроизводил снова и снова обрывки фраз, ухмылки Курагина, маслянистый взгляд посла Фракии, испуганные лица девиц.

С трудом оттолкнувшись от двери, я сделал несколько шагов по мягкому ковру, скинув с плеч тяжелый, расшитый золотом коронационный кафтан. Он упал на пол бесформенной грудой парчи, и я с отвращением пихнул его ногой подальше. Потом последовали сапоги, стянутые с трудом, застежки на мундире, который внезапно показался мне доспехами, в которых я провел всю жизнь. Каждый предмет одежды был частью этой душащей меня роли. Скидывая их, я будто сдирал с себя липкую, чужую кожу.

Мысль о Видаре пронзила сознание, как острая игла. Этот… феномен. Это снег на голову, нежданно-негаданно свалившийся посреди лета. Молодой парень, а ведет себя как старик, потрепанный жизнью, с цинизмом, прошибающим до костей. А я? Даже я в его присутствии почувствовал себя юнцом, пытающимся казаться значительным. Глупо. Нелепо. Но его ненависть к богам… Да, она радовала. Злила, немного смущала из-за меток на его душе, но и радовала. В том хаосе, что творился у меня в голове, эта ненависть была чем-то твердым, незыблемым, словно скала в бушующем море.

«Враг моего врага — мой друг». Старая, как мир, истина. Но каким другом он окажется? Утром. Обязательно утром надо с ним встретиться. Поговорить. Выяснить все. Но не сейчас. Сейчас я был не способен ни на что, кроме как рухнуть во тьму беспамятства.

Я прошел в смежную комнату, где была роскошная ванна, с так полюбившимся мне душем. Струи горячей, почти обжигающей воды стали единственным, что могло пробиться сквозь свинцовую пелену усталости. Я стоял, подставив лицо и затылок потокам, позволяя воде смыть с себя запах толпы, духов, воска и — как мне казалось — ту самую пыль веков, что осела на мне в тронном зале. Она смывала пот, но не могла смыть ощущение грязи от всех этих рукопожатий, этих притворных объятий.

Наконец, вытершись насухо грубым полотенцем, я, словно лунатик, побрел к кровати. Большая, широкая, с темным дубовым изголовьем, она манила к себе, как единственное спасение. Я погасил светильник у изголовья и рухнул на прохладные, свежие простыни. Тяжесть век была приятной, желанной. Тело мгновенно начало тонуть в мягкости матраса, и сознание поплыло, готовое провалиться в бездну.

И тут дверь скрипнула. Еле слышно, словно мышь проскользнула. Я не шелохнулся, лишь приоткрыл один глаз, но даже в темноте уже знал, кто это. Легкие, бесшумные шаги по ковру. Шорох ткани — шелк, скользящий по шелку, а потом мягкий звук брошенного на стул платья. Прохладный воздух коснулся моего бока, и в следующее мгновение под одеяло, пахнущее свежестью и мной, проскользнуло теплое, гибкое тело. Вега.

Она не сказала ни слова. Ни единого звука. Просто прижалась ко мне спиной, вложив свои холодные ступни между моих голеней, а затылком упершись мне в грудь. Ее волосы, сейчас распущенные, пахли дымком камина и чем-то простым, цветочным — не дворцовыми духами, а полевыми травами. Я чувствовал, как под моей ладонью, лежавшей на ее плоском, теплом животе, ровно и спокойно бьется ее пульс.

Я не мог сдержать улыбки. Довольной, усталой, по-настоящему первой за этот бесконечный день. Моя рука сама обвила ее, притягивая ближе, ощущая под пальцами шелк ее кожи и тонкие ребра. Она издала тихий, похожий на мурлыканье звук и прижалась еще сильнее.