"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Ло Оливер - Страница 609

Они возомнили себя императорами на своей земле. Они забыли, что есть одна-единственная верховная власть. Моя.

«Сковырну, — мысленно повторял я, глядя в улыбающееся лицо графа Зубова. — Сковырну всю эту заразу. Обрежу привилегии. Введу имперских судей. Назначу бояр и воевод, лично мне подотчетных. Разоружу ваши частные армии. Вы, с вашим барством и вседозволенностью, — гнойник на теле России. И этот гнойник будет выжжен».

— Ваше величество, вы как будто о чем-то задумались, — сладким голосом произнес Курагин. — Не о тяжести ли короны? Не беспокойтесь, старые слуги отечества всегда готовы разделить с вами это бремя.

Его наглость была безгранична. Он уже видел себя главным советником при мне.

— Корона действительно тяжела, князь, — ответил я, и моя улыбка стала чуть уже, чуть холоднее. — Но я предпочитаю нести ее сам. Без помощи. А теперь извините, господа. Меня ждут другие дела.

Я сделал шаг, и на этот раз моя воля, словно невидимая стена, заставила их расступиться. Проходя сквозь их строй, я чувствовал спиной их колючие, полные ненависти и надежды взгляды.

Настя, все еще держась за мою руку, шла рядом, маленький тихий островок в этом бушующем море лицемерия.

Я подвел сестру к группе фрейлин.

— Побудь пока с ними, — тихо сказал я ей. — Тебе здесь будет безопаснее. Или, если надоест, включи истеричку и посылай всех лесом.

Она кивнула, понимая все без слов.

Я отошел к высокому арочному окну, вновь оставшись наедине с собой и с ночным городом за стеклом. Гнев во мне еще кипел, но теперь он был холодным, обдуманным, как закаленная сталь. Пусть думают, что я мягок, что меня можно окрутить, приручить, использовать. Пусть.

Я смотрел на огни Новгорода, на темные очертания стен и башен, за которыми лежала моя империя. Империя, которую предстояло очистить. Сил было пока мало, союзники ненадежны. Но у меня был козырь. Видар. Его знание, его технологии — это был рычаг, который мог перевернуть мир. И перевернет. Надо лишь с ним нормально поговорить — знания двух миров, объединенные в одно целое, могут многое.

Я повернулся спиной к шумному залу, к этим «верным слугам отечества». Пусть веселятся. Пусть строят свои козни. Их вольнице осталось недолго. Скоро придет время собирать камни. И я начну с их привилегий.

Отойдя от оконного проема, я нашел относительное уединение в нише между двумя массивными пилястрами, уставленными бронзовыми вазами с невиданными тропическими цветами. Их сладкий, приторный аромат кружил голову, смешиваясь с остальными запахами зала.

Я закрыл глаза на мгновение, пытаясь стереть из памяти назойливые, жадные лица Курагина, Орлова, Зубова, Липницкого, Воеводина… Но они будто выцарапали свои черты на внутренней стороне век.

«Стервятники… твари…» — ритмично стучало в висках, сливаясь с отдаленным гулом музыки и голосов.

И тут я почувствовал иное присутствие. Легкое, почти неслышное, как дуновение ветра с Волхова — реки, на которой стоял Новгород. Открыв глаза, я увидел ее. Она стояла в тени колонны, словно часть от нее отделилась и приняла человеческий облик. Арина.

— Устал? — ее голос был тихим, но он прорезал весь шум, как отточенная бритва.

В нем не было подобострастия, не было жалости. Лишь простое, почти бытовое сочувствие, с которым могут обратиться к человеку, долго копавшему землю.

Я не смог сдержать тяжелый, почти стонущий вздох. С ней я всегда мог быть собой. Без масок, без императорского величия.

— Да терпимо, — выдохнул я, отводя взгляд в сторону, где кружились пары. — Просто не привык к такому вниманию. Кажется, каждый мускул на моем лице изучается, как карта сокровищ.

Арина сделала шаг вперед, оставаясь в тени. Ее губы тронула улыбка.

— А зачем тогда с трона ушел? — спросила она просто. — Сидел бы себе, возвышался над всеми, как идол в золотом киоте, и никто просто так подойти не решился бы. А раз пошел в «народ», спустился с пьедестала, значит, показал всем, что желаешь общения. Сам дал им право себя атаковать.

Ее слова были настолько очевидны и в то же время настолько гениальны в своей простоте, что у меня вырвалось грубое, тихое ругательство, старое, как холм, на котором стоял дворец:

— Навь!.. Откуда ж я знал! Я в вашем придворном этикете, в этих пауках, плетущих сети из полутонов и намеков, не разбираюсь. Я думал, что быть среди них — значит, показывать свою близость.

— Близость они воспринимают как слабость, — парировала Арина, ее серые глаза мерцали в полумраке. — Или как возможность. Для них ты либо недосягаемый бог, либо лакомый кусок. Третьего не дано. Ну что, урок усвоил? Теперь садись обратно и сострой задумчивое, величественное лицо. Уверяю тебя, как только ты водрузишь себя обратно на ту гору парчи и красного дерева, как только твой взгляд устремится куда-то в будущее империи, никто не рискнет тебя побеспокоить. Им будет страшно нарушить ход твоих великих дум.

Она говорила с легкой иронией, но я знал — это чистейшая правда. Арина, выросшая в блеске столицы, научившаяся выживать среди ножей и предательства, понимала природу власти куда лучше всех этих лощеных аристократов. Власть — это дистанция. Страх. Таинственность.

Мне вдруг до боли захотелось, чтобы она была рядом. Не здесь, в тени, а там, на возвышении. Чтобы ее холодный, ясный ум был моим щитом против всей этой липкой лести.

— Пойдешь со мной? — спросил я тихо, почти по-детски.

Она покачала головой, и ее темные волосы колыхнулись, словно крылья.

— Рано еще им знать о нашей связи, Мстислав, — ее улыбка стала шире, хитрой и прекрасной. — Пусть пыжатся, пусть тратят состояния на наряды для своих дочурок, пусть строят козни друг против друга в надежде, что ты, наконец, опустишь свой царственный взор на их болонку. Эта суета, эта надежда — на пользу тебе. Пока они гадают, ты можешь действовать. Тайна — твое оружие. А я… — она кивнула в сторону зала, — я лучше послушаю, о чем говорят в углах, когда думают, что их не слышат. Уверяю, за вечер я соберу больше полезного, чем твой Приказ Тайных Дел за месяц.

Она была права. Всегда права. Арина была моими глазами и ушами в том мире, который я никогда по-настоящему не познаю — в мире сплетен, шепотков в темных переулках, в мире, где решаются настоящие дела, а не их бутафорское отражение в бальных залах. Она контролировала всю преступность Нижнего города не силой, а умом, и эта же сеть собирала для нее слухи, порочащие и полезные. Она была моей самой большой тайной и самым надежным союзником.

— Хорошо, как скажешь, — тяжело вздохнув, я кивнул.

Она растворилась в толпе так же бесшумно, как и появилась, став снова всего лишь еще одним силуэтом в калейдоскопе платьев и мундиров. Я остался один, но теперь ее слова горели во мне, как факел. Я почувствовал не злость, а холодную решимость.

Обходя главные скопления гостей широкой дугой, я направился обратно к трону, что возвышался на небольшом помосте. Прошел мимо почтительно расступившейся свиты, поднялся по трем ступеням и уселся.

Парча моего кафтана с шуршанием приняла форму трона. Я положил руки на резные золоченые подлокотники, почувствовав под пальцами холод гладкого дерева. И, следуя совету Арины, сделал «задумчивое лицо».

Я представил, что смотрю не на этот зал, а куда-то далеко, за стены дворца, на бескрайние просторы империи. На леса Сибири, на степи Дикого поля, на верфи Архангельска и порты Балтики. Я пытался направить взгляд внутрь себя, на планы, которые роились в голове: переустройство армии по образцам, которые были у нас раньше, реформа судопроизводства, чтобы никакой Курагин не мог творить свой суд, прокладка дорог, развитие мануфактур… Я пытался выглядеть одухотворенным, погруженным в великие мысли государя.

Но судя по тому, как мгновенно затихло пространство передо мной, как замелькали испуганные взгляды и как даже самые наглые царедворцы, собиравшиеся подойти, замерли в нерешительности в нескольких шагах от помоста, — у меня получилось не одухотворенное лицо, а скорее злобная морда, на которой периодически мелькал волчий оскал.