Его величество эгоист - Зимова Анна Сергеевна - Страница 9

Они вывалились из кармана Казанцевой: королева-то решила подстраховаться. Я-то думал, она способна на большее, чем фальсификация голосов.

Консилер, с помощью которого я попыталась сотворить то же чудо, что и Наташа, в моих руках превратился в какую-то бесполезную массу. Всё, чего я достигла: красные участки стали жёлтыми. Припудривая это безобразие, я малодушно подумала, не стоит ли и сегодня сказаться больной. Но в моей собственной улыбке на коробочке зубной пасты, которую я положила на столик для мотивации, теперь мне почудился упрёк: нет, Вика, больше тянуть нельзя. Нужно пойти в школу и явить одноклассникам своё истинное лицо, пусть и пятнистое, но решительное. Чем дольше ты отсиживаешься дома, тем больше те, кто злорадствует, убеждаются, что ты морально раздавлена.

Утром после проклятой вечеринки в караоке я с трудом разлепила глаза. Ещё бы, подумала я, чего ты хочешь, после того как проплакала полночи. Первая мысль была: в школу не пойду. После того, что Макс вчера произнёс, я просто не смогу посмотреть ребятам в глаза. Если, чтобы получить справку от врача, мне придётся сломать себе что-нибудь или принять яд, я это сделаю. В тот момент я ещё не знала, что моё пожелание будет скоро в точности исполнено.

Макс и Яша уехали вчера на одной машине скорой. Яша, с разбитым лицом, хорохорился и явно переигрывал, и доктор рявкнул, что нужно убедиться, что нет сотрясения. Осмотрев ногу Макса, врач даже ничего говорить не стал, только выпустил шумно воздух через сложенные дудочкой губы. Мать Максима плакала. Я поняла: дело швах. Доктор молча кивнул своему напарнику, они подхватили Макса под руки, и он попрыгал на одной ноге через почтительно расступавшийся перед ним коридор из людей, мать замыкала шествие.

К тому моменту в зале было не протолкнуться: приехали скорая, полиция и родители всех моих одноклассников, «вовлечённых в конфликт». Сержант беседовал в сторонке с отцами Макса и Мирона. Я вжалась в стену, мечтая стать пятном на ней. Когда я стояла на сцене в компании Лисаченко, я думала лишь об одном: «Господи, пусть произойдёт что-то, что заставит всех позабыть о том, что сказал Макс. Пусть у всех волшебным образом сотрёт память. Теперь, когда все суетились вокруг Макса и Яши, я поняла: мои молитвы сбылись. В тот момент уж, конечно, никто не думал больше про то, как Макс обошёлся со мной, все испуганно таращились на окровавленного Яшу, на докторов и полицейских. Моя молитва была услышана и исполнена, но я не хотела, чтобы это произошло такой ценой. Это я всё затеяла, я всех собрала. Когда Макс уходил, точнее упрыгивал, я не смогла поднять глаза на его лицо. Наташа написала в два часа ночи, что и Макс, и Яша находятся в городской больнице номер пятнадцать «в удовлетворительном состоянии». Я не ответила. И Максу я не написала, чтобы поинтересоваться, как он там. Он тоже ничего мне не прислал.

Встала, запихнула красное платье, валявшееся на полу, в шкаф – никогда больше не смогу его надеть. С трудом дошла до ванной. Её оккупировал Кирюша. Я постучала. Он открыл дверь – и вскрикнул. Из зеркала на меня глянуло чужое лицо. Красное, распухшее, рыхлое, глаза – два переваренных пельменя.

Мама, прибежав на мои крики, ахнула, стала сразу же звонить в скорую. Я сказала: не надо, но кто бы меня послушал? В ожидании врачей я села на кровать и застыла. Мама гладила меня по плечу, и вдруг я поняла: чешется. Всё тело зудит. Стала скрестись. Когда в квартиру вошли врачи, всё лицо и грудь были уже покрыты красными бляшками, которые пробивались наружу мухоморами. Я плакала, и от слёз щипало лицо, которое на глазах превращалось в одну сплошную рану. Две докторши, румяные крепкие девушки, переглянулись со странными лицами. С таким же выражением вчера доктор осматривал ногу Макса.

– Чего сидите? – сказала одна. – Собирайтесь.

В тот момент я испугалась не того, что меня сейчас в первый раз в жизни увезёт скорая, а того, что она доставит меня в пятнадцатую городскую больницу, где я могу столкнуться с Максом. Но меня доставили в другую. Доктор, который нас принял, был какой-то иссушенный, как вяленая рыба, с пронзительными чёрными глазами. Молча поманил нас в смотровую, так же молча ткнул пальцем в кушетку. Я легла, оттянула футболку, но он махнул: снимай. И снова это выражение лица, будто всё пропало…

– Корь? Ветрянка? Свинка? Чем не болели? – отрывисто спросил доктор и, даже не дослушав маму, крикнул куда-то: – Готовьте в инфекционное!

А когда я увидела каталку, испугалась по-настоящему. Тогда я ещё не знала, что так положено доставлять в отделение, и на полном серьёзе решила, что могу умереть.

В палате две женщины приподнялись на локтях при моём появлении и прервали беседу, наблюдая, как две сестры хлопочут надо мной: одна втыкала в руку иглы сразу двух капельниц, другая тянула шприцем кровь.

– Что с ней? – одними губами спросила мама, но медсёстры дружно пожали плечами: нам-то откуда знать, мы только анализы берём?

Несколько часов мы провели с мамой в каком-то отупении от страха. Она всё время держала меня за руку, хотя я пыталась её отговорить, вдруг я заразная. Один только раз я отняла руку – чтобы открыть сообщение от Макса: «Прости меня. Давай поговорим?» – и отключить телефон.

Когда рыбообразный доктор пришёл в палату в следующий раз, мы с мамой сделали стойку. «Знаете, что мы нашли в ваших анализах?» – сурово спросил он, доставая из папки листы. Мы с мамой уставились на него. Я уже прочла в интернете, что детские болезни могут быть очень опасны, безобидная, если тебе пять, ветрянка легко унесёт жизнь взрослого. Пятна стали ещё более устрашающими, несмотря на капельницы. То, как косо соседки на меня посматривали и всячески сторонились, добавляло пищу для размышлений.

Доктор продемонстрировал нам листы, испещрённые цифрами, и сказал по слогам: «Ни-че-го!» Я глядела на него и теперь не узнавала: оказывается, он умеет улыбаться. «Но что же тогда?..» – мама приподнялась. «Уртикария». – «Что это?» – «Проще говоря, крапивница, – сказал он, – в первый раз вижу её в таком объёме». Сперва был шок, будто смертную казнь неожиданно отменили. Потом даже как-то неловко стало. Я приготовилась к худшему, а у меня обычная крапивница? «Прежде подобные эпизоды были?» – спросил врач. – «Пару раз бывали пятнышки, а такого никогда».

«Самое забавное, – сказал доктор, для которого это, похоже, и правда было забавно, – нет реакции ни на один аллерген. Стресс накануне был?»

Был ли у меня стресс?? Мама сказала торопливо: «Да, её одноклассники загремели вчера… в больницу».

«Тогда запишем, – веско сказал он, – дерматит нервной этиологии. Меньше переживать нужно, барышня, рано вы… стартовали во взрослую жизнь». Посмотрев на меня с видом, будто собирается щёлкнуть по носу, и, наверное, не найдя на нём чистого местечка, он пошёл к моей соседке.

«Так а с сыпью что делать?» – спросила мама.

«Лечение я вам распишу. За пару недель пройдёт».

Соседка, поймав мой взгляд, потупилась, застыдилась, видимо, что брезговала мною весь день. Тогда я ещё не знала, что клеймо прокажённой так просто не снимешь.

Меня оставили на ночь, чтобы «проконтролировать». За эту ночь я дала Наташе несколько указаний. Первое: про пятна никому ни слова, для всех у меня просто ангина. Приду в школу, когда пройдёт. Второе: про то, как Макс прокомментировал, что я в него влюбилась, тоже никто, разумеется, не должен узнать. Никто и не узнает, решила я, там были только свои. Третье – и самое главное: Наташа должна оградить меня от новостей про Макса.

Мне не интересно, как его лечили; что допрашивали в полиции; что отец его отмазал. Всё.

В битком набитом вагоне метро я поднял глаза – и увидел Вику. Стоит задумчивая, тёмные волосы спадают на лицо. Что она делает в Москве? Сердце ухало, мысли метались в голове: а если она приехала ради меня? Вдруг решила простить? Хочет поговорить лично? Меня будто парализовало. Вагон остановился. Станция «Баррикадная», объявил голос диктора. Вика стала прокладывать себе дорогу. Я ринулся следом как во сне. Она стала уже теряться в толпе, устремляющейся к переходу. Вот её голова вынырнула впереди и снова исчезла. И тогда я закричал: