Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович - Страница 30

— Знаю, Кир. Именно поэтому я сейчас и стою перед тобой, — она медленно кивнула, и на этот раз уже без малейшей женской обиды и привычки цепляться за право быть рядом, которую демонстрировали мои домашние. — Это уже гораздо больше похоже на равноправное соглашение, чем твои речи в начале.

На её лице промелькнула едва заметная, хищная полуулыбка, адресованная не мне, а каким-то своим, внутренним степным мыслям о грядущей славной охоте.

— Хорошо. Я со своими людьми выступлю из города уже завтра на рассвете и сразу отправлю верных гонцов по тайпам.

В этот момент, глядя на её преобразившуюся, наполнившуюся скрытой энергией фигуру, я окончательно и бесповоротно убедился в том, что принял единственно верное решение. Этой женщине действительно было физически тесно не только в моём благоустроенном доме, но и вообще в кольце любых каменных стен. Она несравнимо лучше, органичнее смотрелась в седле, летя навстречу ветру по бескрайним, диким просторам, где пахнет свободой.

— Только для координации такой масштабной работы мне понадобится надёжный и постоянный способ связи, — деловито добавила она, возвращаясь к деталям. — А не какой-нибудь случайный гонец раз в два дня или невнятные слухи, пересказанные рыбаками на пристани.

— Обязательно будет, — коротко ответил я. — Пока вот…

Я потянулся к шее, отклеил от кожи прохладную металлическую монетку своего вокса и уверенным жестом прикрепил её прямо за заострённое аккуратное ухо Ами.

Она скосила глаза на устройство, проверяя надёжность крепления.

— Хорошо. И ещё одно небольшое замечание перед уходом.

— Какое? — я вопросительно поднял бровь.

Ами чуть склонила голову и посмотрела на меня с нескрываемой, едкой иронией опытного инквизитора.

— Твой дом полон красивых Восходящих женщин, Кир. Очень красивых. И, надо признать, все они умеют так сладко и многозначительно улыбаться, что от этих улыбок у нормального человека начинает чесаться позвоночник. Если это тоже часть нашей хвалёной городской обороны, то вы тут, в тылу, живёте гораздо опаснее, чем мне казалось.

На этот раз я всё-таки не выдержал и рассмеялся по-настоящему, чувствуя, как со смехом уходит часть накопившейся за сутки каменной усталости.

— Добро пожаловать на большую войну, Ами…

Кочевница коротко усмехнулась, но эта сухая, дежурная усмешка не задержалась на её лице ни на секунду и уж тем более не стала ни на градус теплее от моего ободряющего тона. Бывший инквизитор вообще не принадлежала к сентиментальной породе людей, у которых настроение способно распускаться, словно весенний цветок, от пары удачно подобранных фраз. Любые слова для неё всегда оставались либо работающим инструментом дела, либо бессмысленным шумом вокруг него, и, глядя сейчас на то, как она деловито щурится на затянутое свинцом серое небо над каналом, переводит внимательный взгляд на отдыхающих под навесами кархов и оценивает залитый водой мокрый камень двора, я с предельной ясностью понимал, что всё, не ведущее напрямую к следующему тактическому шагу, она уже безжалостно вышвырнула из головы. Это был абсолютно правильный, единственно верный на войне подход, и, наверное, именно поэтому её холодная отстранённость раздражала меня сейчас куда меньше, чем должна была бы в любой другой ситуации.

Я оставил её во дворе заниматься подготовкой к предстоящему рейду и тяжело зашагал обратно в дом, с каждым шагом всё отчётливее чувствуя, как в теле начинает расползаться вязкая и глухая тяжесть, которая приходит не после одного скоротечного боя, а после слишком длинного, вымотавшего все нервы древодня, где тебе пришлось без пауз побыть и командиром, и радушным хозяином, и безжалостным палачом, и дипломатичным переговорщиком, и мужем, и тем человеком, который вынужден прямо на ходу перешивать собственные трещащие по швам планы, пока они ещё не успели окончательно лопнуть. Подошвы моих сапог мерно и глухо стучали по камню, отмеряя пройденное расстояние, а где-то там, за глухой стеной, уже не на территории усадьбы, а дальше, в самом городе, кто-то надсадно ругался на застрявшую телегу, кто-то с криками гнал скотину, кто-то хрипло орал на нерасторопных грузчиков. Осаждённый, сжавшийся в напряжении Манаан не замолкал ни на секунду, он просто периодически менял голоса, ровно так же, как измученный лихорадкой больной меняет позу на жёсткой койке, когда одна боль начинает приедаться и её тут же сменяет другая. Внутри особняка было значительно теплее, здесь густо пахло нагретым камнедеревом, сытной пищей с кухни и тем лёгким, въедливым лекарственным духом, который Энама, кажется, уже успела намертво втереть в деревянную и каменную плоть этого большого и старого дома. В дальнем крыле кто-то из детей негромко, сонно засмеялся, и я на секунду рефлекторно замедлил шаг, внезапно поймав себя на том, что прислушиваюсь сейчас не к тому, как бьёт наша артиллерия с форта, и не к далёкой канонаде с того берега, а именно к этому большому дому — так чутко слушают грудь тяжелораненого, пытаясь по хрипам понять, дышит он ещё ровно или уже захлёбывается. Дом пока дышал, пусть и немного нервно, с перебоями, но дышал, и это осознание, как ни странно, тоже помогало мне сейчас держаться на ватных ногах.

К ночи огромный дом притих не потому, что в нём стало меньше людей или проблем, а исключительно потому, что у всех его обитателей банально кончились физические силы шуметь. Повисла специфическая, натянутая тишина населённых беженцами и бойцами мест, где каждый человек ещё жив, каждый ещё пытается делать что-то полезное, но функционирует уже на самом последнем внутреннем резерве, без малейшего желания на лишний звук или резкое движение. Из дальнего крыла доносился едва уловимый, успокаивающий шорох — там заботливая Энама укладывала спать детей, а где-то внизу, на кухне, коротко звякнула перемываемая посуда. За толстыми каменными стенами осада никуда не исчезла, она всё так же скалилась из темноты, но внутри дома она на пару коротких часов как будто милостиво втянула свои когти.

Я прошёл в кабинет, плотно закрыл за собой тяжёлую дверь, отсекая все внешние звуки, тяжело опёрся ладонями о столешницу и некоторое время просто стоял в такой позе, невидяще глядя на разложенную карту и физически чувствуя, как моя собственная голова начинает буквально нагреваться изнутри от чудовищного перегруза. От той самой накопленной, злой и сухой усталости, которую нельзя просто взять и проспать, потому что даже в коротком, тревожном сне она не отступает ни на шаг, продолжая давить осознанием того, что нависшие над нами смертельные проблемы никак не решаются сами собой.

Именно поэтому, когда я наконец с усилием выпрямился и привычным усилием открыл свою Скрижаль, делал я это без всякого картинного позёрства и без малейшей мысли о вкусе хорошего алкоголя. Холодный, чёткий рунный интерфейс мгновенно вспыхнул перед глазами, и нужный мне глиф лежал в своей ячейке спокойно и почти насмешливо — будто этот магический конструкт заранее знал, что к нему всё равно придут именно так, не ради праздного удовольствия, а как к экстренному инструменту. Я мысленно выбрал Руну-предмет и без колебаний отдал на её активацию несколько капель Звёздной Крови. В раскрытую ладонь легла приятная тёплая тяжесть, пальцы ощутили гладкое стекло и шершавую поверхность пробки, а в воздухе тут же разлился густой, насыщенный запах цветочного бренди. Бутылка была увесистой, тёмное стекло надёжно держало внутри себя янтарный огонь жидкости, а когда я резким движением сорвал неподатливую пробку, аромат накрыл меня с головой — полевые цветы, тягучий мёд, ярко выраженная горькая травяная нота и та самая свирепая крепость, которую не нужно было угадывать по первым каплям, она сама властно входила в нос, словно армейская команда.

495

Дверь за моей спиной открылась без стука, привычно и бесшумно. В кабинет вошёл Соболь, своим светящимся алым кибернетическим глазом сразу же безошибочно засёк открытую бутылку, быстро и цепко оценил мрачное выражение моего лица и только после этого сканирования позволил себе задать вопрос: