На смертный бой (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 28

В головной машине сидел я, рядом — шофер, позади адъютант Сироткин и радист с портативной станцией. Ночь была темной, безлунной. С запада, со стороны Луцка, небо полыхало заревом — горели деревни, горела техника.

Воздух даже здесь, в двадцати километрах от передовой, гудел от отдаленной канонады. Это был не сплошной гул, а прерывистый, с разной тональностью, где-то била тяжелая артиллерия, где-то ухали мины, где-то сухо и часто стучали пулеметы.

— Быстрее, — бросил я шоферу, молоденькому сержанту, который вжимался в баранку. — Нам нужно быть у Вербы до рассвета.

Машина рванула, подпрыгивая на колдобинах. Я прикрыл глаза, мысленно прокручивая карту. Переправы через Стырь… Мост должен быть цел, саперы докладывали… Если нет — потеряем час на поиск брода. За это время разведка врага может обнаружить сосредоточение корпуса…

Внезапно слева, со стороны темного леса, ударила короткая, яростная очередь. Пули прошили борт «Доджа», звонко ударив по бронелисту за спиной. Шофер инстинктивно рванул руль вправо, машина занесло.

— Диверсанты! — крикнул Сироткин, расстегивая кобуру.

— Не останавливаться! — скомандовал я. — Прорываться! Охрана прикроет!

Сзади, с турелей, установленных в кузовах второго и третьего «Додиков», брызнули огненные языки пулеметных очередей, поливая свинцом опушку леса. Наша машина, паря пробитым радиатором, выскочила из-под обстрела. Через минуту все стихло.

— Раненые есть? — спросил я, оборачиваясь.

— Нет, товарищ командующий, — отозвался радист, прижимая ладонь к поцарапанному осколком стекла виску. — Пронесло.

Это было предупреждение. Война повсюду. У нее нет тыла. И все же мы добрались до командного пункта 8-го мехкорпуса на рассвете. Он располагался в капитальном блиндаже на окраине леса, в километре от села Верба.

Генерал-майор Рябышев, красноглазый от бессонницы, но едва ли не в отутюженном танкистском комбинезоне, увидев меня, на секунду остолбенел, будто узрел привидение.

— Товарищ командующий округом… Не ожидал…

— Я не опоздал? — перебил я, окидывая взглядом карту, разложенную на ящиках из-под снарядов.

— Нет… То есть, танки на исходных. Пехота ждет приказа. Артиллерия готова к артподготовке. Ждем сигнала.

Я подошел к карте. Все было так, как мы планировали. Синяя жирная стрела, обозначающая немецкую группировку, ушедшая далеко на восток, к Луцку. И наш красный ударный клин, готовый рубануть в ее основание.

— Сигнал будет через сорок минут, — сказал я. — Как только рассветет окончательно. Я остаюсь здесь, на вашем КП. Начинайте.

Ровно в 05:20 утра 29 июня 1941 года земля содрогнулась. Не от немецких бомб, а от залпов нашей артиллерии. Сотни стволов открыли огонь по переднему краю и тылам противника.

Потом, с ревом моторов и лязгом гусениц, из леса выползли танки. Они двигались редкими цепями, используя каждую складку местности, как укрытие. За ними, на броне и своих двоих, пошла пехота.

Я стоял у входного проема блиндажа, вглядываясь в поднимающееся над лесом багровое зарево. В ушах стоял грохот. По рации докладывали:

— «Молот-1» вышел на рубеж атаки… Встретил организованный огонь… Несу потери… Прорываемся…

— «Молот-2» обходит с севера, сопротивление слабее…

Голос Рябышева, хриплый от напряжения, отдавал приказы, перебрасывая резервы туда, где наш контрудар пробуксовывал. Впрочем, редко где. Немцы явно были не готовы к тому что наши танки окажутся практически у них в тылу.

Это не было красивое, сокрушительное наступление образца осени 1944 года. Это был тяжелый, кровавый прорыв. Наши танки горели. Пехота залегала под шквальным огнем, но никто не останавливался. Бойцы ползли вперед, метр за метром, выгрызая победу.

К полудню первый эшелон корпуса вышел к шоссе Луцк — Дубно. Немцы, наконец осознав угрозу, бросили в контратаку все, что было под рукой. Зенитные орудия, охранные части, даже строительные батальоны. Завязался встречный бой не на жизнь, а на смерть.

Именно в этот момент я взял микрофон от рации, которая была настроена на общую частоту раций ударной группировки.

— Всем «Молотам»! Всем «Булавам»! Говорит Жуков! — мой голос, усиленный аппаратурой, прозвучал, должно быть, во всех танках и на всех командных пунктах. — Немец подтягивает резервы! Значит, он испугался! Значит, мы бьем в самое сердце! Продавливайте его! Танкисты, вперед, не оглядываясь! Пехоте — за танками! Артиллерии — бейте по контратакующим! Ваш час настал! За Родину! За Сталина! Вперед!

Я не знаю, что больше подействовало — сам приказ или осознание того, что командующий здесь, рядом, наблюдает за этим боем, однако наступление получило новый, яростный импульс. Наши части, словно сжатая пружина, распрямились с удвоенной силой.

К вечеру 29 июня подвижные группы 8-го и 15-го мехкорпусов встретились у села Милятин-Бурины. Кольцо вокруг частей 11-й танковой и 57-й пехотной дивизий вермахта сомкнулось. Первый котел Великой Отечественной был готов, но варились в нем не наши части.

Можно было, казалось, передохнуть, но вдруг в нескольких метрах от КП выросли один за другим три разрыва. И когда комья осыпающей земли застучали по накату, послышался гул танковых моторов.

— Панцеры прорвались!

— Танки прорвались! — повторил Сироткин. — Прут прямо на нас!

На секунду в сарае воцарилась тишина, которую нарушал только этот нарастающий, металлический рокот. Я видел, как вытянулись лица связистов, а Рябышев инстинктивно потянулся к кобуре. Их можно было понять. Прорыв вражеских танков прямо к КП не шутка.

— Отставить панику! — рявкнул я. — Это не прорыв. Это отряд прикрытия или те, кто не угодил в котел. Отставшая группа… Рябышев!

— Я здесь, Георгий Константинович!

— Противотанковая артиллерия на КП?

— Взвод. Четыре сорокапятки в засаде.

— Отлично. Ваша охрана?

— Рота автоматчиков. И танковый взвод в резерве — три «Т-34», заправляются в овраге.

— Пусть заправляются. Приказываю вашим и моим автоматчикам занять круговую оборону. Артиллерии — не открывать огня, пока немецкие танки не подойдут на триста метров. Целиться в борта и по гусеницам. По моей команде… Сироткин!

— Свяжитесь с передовым дозором Карпезо, — сказал я начальнику связи. — Сообщите, что у нас гости. Пусть вышлет на выручку хотя бы взвод… Сироткин!

Мой адъютант выскочил вперед.

— Автомат! — приказал я.

В его глазах мелькнуло удивление, но привычка выполнять приказ была сильнее иных рефлексов. Он сунул мне свой ППШ. Прихватив еще и подсумок с запасными дисками, я выбрался из блиндажа.

Адъютант и командир корпуса бросились за мной. Перед нами, за редкими соснами, уже были видны силуэты. Три… нет, четыре танка. Не «трешки», а более тяжелые, с короткими стволами.

«Четверки». Они шли цепью, ведя пулеметный огонь по кустам. Пехоты не было видно, то ли отсекли раньше, то ли просто отстала. Это и была отставшая группа, пробивающая себе дорогу на запад любой ценой. И они наткнулись прямо на наш КП.

Наши автоматчики, засевшие в траншее, не стреляли. Ждали команды. Мы, с Сироткиным и Рябышевым присоединились к ним. Увидев, что командующий с ними, молодые красноармейцы заметно приободрились.

Первый танк, поводя стволом из стороны в сторону, как пес — носом, выбрался на поляну перед командным пунктом. От траншеи его отделяло всего-то метров четыреста, достаточно, чтобы накрыть нас выстрелом.

— Артиллерия, приготовиться! — скомандовал я, и командир взвода, присевший на корточки рядом со мною, передал команду по рации.

Триста пятьдесят… Триста… Командир немецкого танка, видать, заметил сарай, который рябышевцы использовали для разных хозяйственных надобностей, потому что башня развернулась. Из пулемета брызнула очередь, прошивая дощатые стены. Полетели щепки.

— Огонь! — крикнул я.

С той стороны поляны, где были замаскированы наши пушки, раздался залп. Два снаряда ударили в грунт перед танком, подняв земляные брызги. Третий ударил в ведущий каток. Танк дернулся, развернулся на месте и застыл, лязгнув перебитой гусеницей.