На смертный бой (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 27

Так что эти и многие другие примеры слаженного, планомерного сопротивления вражескому вторжению внушали надежду на лучший вариант развития событий начавшейся Великой Отечественной войны.

Даже я чувствовал терпкий, медный привкус ярости — сдержанной, выстраданной, ждущей своего часа. И стоя у карты, на которую наносились отметки, отражающие последние сводки, я уже видел, как мы ответим гадам.

Обозначающие их продвижение синие стрелы, что вдавились в нашу оборону, как гигантские клинья, в районе Луцка, Брод, Дубно, уже не выглядели так бодро, как на картах 22-го июня. Они растеклись, распухли, утратили четкость.

Как будто металл клиньев начал плавиться от трения о наше сопротивление. Это подтвердил и Ватутин. Обычно молчаливый, с темными от недосыпа кругами под глазами, он все эти дни был моей правой рукой.

— Немец выдыхается, Николай Федорович, — проговорил я, не отрывая глаз от карты. — Смотри. Группа Клейста. Его 11-я танковая у Радехова второй день топчется на месте. 16-я моторизованная завязла в болотах у Дубно. Пехота отстала на тридцать километров. Их тылы растянуты, как резина. Они уже не бьют — они долбятся лбом в нашу оборону.

Я ткнул пальцем в две синие стрелы, самые мощные, упиравшиеся в район Луцка и Бродов. Между ними зиял коридор. Не широкий. Километров двадцать. В реальности забитый разбитой техникой, брошенными обозами, измотанными частями.

Этот коридор, немецко-фашистские захватчики не успели прикрыть, потому что рвались вперед, уверенные, что мы разбежимся. А мы не разбежались. Это-то и стало для немецкого командования полнейшим сюрпризом.

— Они сами влезли в мешок, — сказал Ватутин. — Только стенки этого мешка еще держатся их напором.

— Значит, пора стенкам сомкнуться, — отрезал я. — Пора показать им, что такое настоящий котел.

Я обвел карандашом район к северо-западу от Дубно. Здесь, в лесах, уже пятые сутки, как засадные хищники, затаились вовремя выведенные из боя подразделения 8-го и 15-го мехкорпусов. Потрепанные, конечно.

Теперь они представляли собой сборную солянку из уцелевших танков, мотопехоты на грузовиках, артиллерии, которую удалось оттянуть с передовой. Горючее и снаряды подвозили ночами, по проселочным дорогам, под носом у немецкой разведки.

Разумеется, были у нас и свежие соединения, не введенные в бой. Мы берегли этот кулак. Берегли до последнего. Пока дивизии прикрытия дрались, сдерживая немца, мы копили силы для сокрушительного удара.

— Приказ, — сказал я, и вокруг мгновенно воцарилась тишина, даже радисты замерли, — 8-му механизированному корпусу генерала-майора Рябышева. С рассвета 29 июня нанести удар из района села Верба в южном направлении. Задача перехватить шоссе Луцк — Дубно. Отрезать пути отхода танковой группировке немцев у Луцка. — Я перевел карандаш южнее. — 15-му механизированному корпусу генерала-майора Карпезо. Нанести удар из лесов южнее Кременца на северо-запад. Цель та же, перекрыть шоссе. Встретиться с частями 8-го корпуса. Замкнуть кольцо… Далее. 4-му механизированному корпусу генерала-майора Власова, — это имя я выговорил с легкой, едва уловимой горечью, но выбора не было, его корпус был силен. — Концентрированный удар по «носу» немецкой группировки у Бродов. Сковать, не дать им развернуться на помощь своим, попавшим в окружение… Далее. Всем частям 5-й и 6-й армий. С утра 29 июня перейти в решительное контрнаступление по всему фронту. Давить. Теснить. Не давать немцам опомниться. Задача, превратить их прорыв в ловушку.

Я умолк, давая Ватутину и командирам штаба осознать приказ. Не то что он для них был неожиданностью. Детали плана мы многократно прорабатывали и обсуждали. Однако одно дело теория, другое переход к практике.

В голове моей все еще проносились цифры, фамилии, схемы. Риск был чудовищный. Если наши измотанные армии не выдержат, если ударные группы не пробьют немецкую оборону, мы потеряем последние резервы. И тогда катастрофа станет неминуемой.

Однако я видел донесения разведки. Читал в них, как немецкие танкисты, не встречая серьезного сопротивления последние два дня, начали вылезать из машин, разводить костры, мыться в ручьях и речушках. Иначе говоря, терять бдительность.

Ознакомился я и со сводками о нехватке горючего в передовых частях вермахта. Видел, как их знаменитое люфтваффе — все реже появляется над полем боя, улетая бомбить уже глубокие тылы, а там нарываясь на хорошо организованную ПВО.

Немцы считали, что уже сломали хребет Красной Армии. Они по-настоящему еще и не нюхали, что такое ненависть к врагу русского воина. Да и не только воина. «Вставай страна огромная…» — это не только призыв, это руководство к действию.

— Георгий Константинович, — обратился ко мне Ватутин. — А если немцы успеют вырваться? Если стянут резервы?

— Не успеют, — ответил я, глядя на синие стрелы, которые уже казались не угрозой, а добычей. — Их командование уверено в победе. Они будут драться за каждый километр, пока не окажутся в полном кольце. А резервы… Их резервы далеко. Им придется пробиваться через наш фронт, который завтра снова станет сплошным.

Я подошел к перископу. Наверху была ночь, но где-то там, в этой темноте, двигались к исходным позициям наши танки. «Тридцатьчетверки» и «КВ», уцелевшие в первых боях и новые. Шагали пехотинцы, вчерашние оборонцы, получившие приказ наступать.

Тягачи тащили орудия. Грузовики везли боеприпасы. Санитарные машины подтягивали к линии фронта медперсонал и оборудование полевых госпиталей. Грозная сила накатывала с востока. И нельзя было ее разбазарить попусту.

Завтра, 29 июня 1941 года, под Луцком и Дубно начнется не просто контрудар. Начнется первое в этой войне крупное окружение немецких войск, самоуверенностью своих командиров загнанных в ловушку.

И наши бойцы измотанные, истекающие кровью, но не сломленные, должны были эту ловушку захлопнуть. Я вернулся к столу, взял карандаш и твердой, жирной линией соединил две точки на карте — Вербу и Кременец. Получился красный полукруг, готовый сомкнуться вокруг синих стрел.

— Передайте в войска, — сказал я. — Отступление прекратить. Сосредоточить силы на уничтожении прорвавшихся частей противника. Пусть фрицы почувствуют, что такое советский котел… И еще. Я буду руководить операцией непосредственно. Свяжите меня с передовыми КП Рябышева и Карпезо. Отсюда, из этой дыры, я уже ни черта не вижу.

В подземелье повисла напряженная тишина. Ватутин первым нарушил ее:

— Георгий Константинович, это невозможно. Ваше место здесь. Отправляться на передовую, это неоправданный риск…

— Неоправданный риск, говорите? — перебил я его. — Там, наверху, каждый командир роты рискует жизнью. Каждый танкист идет на смерть по моему приказу. А я буду тут сидеть, как крот в норе, и принимать к сведению факт гибели наших дивизий? Нет. Операция слишком сложна, Николай Федорович. Нужен глаз да глаз, чтобы видеть, где проседает удар, где фриц оголил фланг. Здесь, по проводам и шифровкам, опоздаешь с приказами на полдня. За полдня котел развалится.

Я уже снимал с вешалки кожаную куртку.

— Товарищ Ватутин, всю координацию действий фронта поручаю вам. Держите связь с командирами и Москвой. А я поеду к Рябышеву. Он на острие удара. Если Рябышев пробьется к шоссе, считай, полдела сделано.

Грибник шагнул вперед:

— Товарищ командующий, разрешите сопровождать?

— Нет. Вы остаетесь здесь. Подготовьте группу охраны на трех «Доджах», — ответил я. — И наладьте связь. Чтобы я в любой момент мог говорить с Ватутиным и другими командирами.

Я видел своих штабных — усталые, осунувшиеся, но в глазах у каждого читалось недоумение. Командующий фронтом бросается в самое пекло, когда решается судьба операции, но видел я и понимание. Они на моем месте, наверняка, поступили бы так же.

Через час наш небольшой кортеж, три темно-зеленых «Доджа ¾», которых бойцы уже успели прозвать «Додиками», с затемненными фарами, вырвался из лесного массива, скрывавшего вход в «Узел-1», и помчался по разбитому проселку на северо-запад.