Бывшие. Врачебная Тайна (СИ) - Дюжева Маргарита - Страница 23

— Обязательно, мам. Именно этим завтра и займусь.

Она слишком уверена в своей правоте, чтобы замечать чужой сарказм.

— Учти, я проверю! Надеюсь, не придется снова за тебя краснеть.

— Не придется.

Киваю, хоть она и не может меня видеть, а сама в этот самый момент просматриваю объявление о сдаче квартиры в районе новой работы.

После девяти, вдоволь накупав, я укладываю дочь, а сама по какой-то совершенно непонятной причине иду в комнату матери. Вытягиваю один ящик комода, второй, третий. Забираюсь в верхний отсек шкафа, куда прежде даже носа ни разу не совала.

Не знаю, что именно ищу, но продолжаю поиски. Мне почему-то кажется, что в свете последних событий, должна быть еще какая-то находка. Так сказать, сладкая вишенка на этом распрекрасном торте.

И я ее нахожу. Причем совершенно не такую, как ожидала. За барахлом, глубоко в недрах шкафа, обнаруживается пластиковая коробка, а в ней рядками лежат нетронутые пачки лекарств от сердца. Тех самых, на которые я регулярно трачу треть своей зарплаты, и за которые маменька демонстративно хватается каждый раз, когда что-то идет не по ее. Почти на каждой пачке моей рукой написано, как принимать. Я специально так делала, чтобы она не искала очки и не вчитывалась в пугающе-длинную инструкцию.

И все эти пачки полные! Просроченные, но нетронутые.

В памяти всплывают слова Вольтова: «анализы, как у космонавта», и ощущение собственной наивной глупости становится просто невыносимым.

Кругом обман. Я больше не могу это глотать, поэтому фотографирую коробку и отправляю матери фотографию:

Что это?

Она моментально перезванивает:

— Что ты забыла в моих вещах?

— Я спросила, что это?!

— За тоном следи! С подружками своими так общайся, а с матерью, будь добра, веди себя прилично.

— Мам, я сейчас максимально прилична. Настолько, насколько вообще можно быть приличной в такой ситуации, — у меня от негодования дрожит голос, — ты не пила эти лекарства! Просто заставляла меня их покупать. И не пила!

— Глупости. Пила. Просто пачки похожие.

Она будет отпираться до конца, будет огрызаться и нести всякую чушь, считая свою дочь настолько наивной, что ей можно скормить любую ложь.

— Ты здорова, мам! Все это время никакого больного сердца не было! Это был просто способ манипулировать!

— Давно это ты у нас в доктора заделалась, чтобы диагнозы-то ставить, а? — припечатывает она, — насколько я помню, силешек закончить ВУЗ тебе не хватило.

Ах, ты…

От возмущения перехватывает дыхание. Это настолько цинично, что у меня нет слов. Просто верх адского цинизма.

— Я видела результаты твоих анализов и разговаривала с твоим лечащим врачом. Он сказал, что сердце у тебя как у космонавта. Так что да, у меня есть все основания для диагнозов. И сами диагнозы тоже есть!

И даже этим ее не пронять. Вместо того чтобы смутиться, мать наскакивает еще сильнее:

— Это врачебная тайна! Как он посмел ее раскрывать?! Засужу его!

— Не ерничай, мам. Или ты забыла, что я за тебя подписывала все бумаги в больнице? Потому что заниматься этим ниже твоего достоинства. Так что я имею право видеть все твои анализы и спрашивать у твоего врача все, что считаю нужным.

— Я отзову все эти бумаги.

— Вперед.

Все что нужно я уже узнала. Кругом одно вранье, среди которого я барахтаюсь, как щепка посреди бурного моря и вот-вот потону.

— Хамка! Мало того, что бросила меня тут одну, так еще и дерзит! — она никак не успокоиться, — по вещам роется, все вынюхивает что-то. Может, к моему возвращению еще и замки в моей квартире сменишь? Сюрприз маме сделаешь?

Сделаю. Но не такой. К ее возвращению, у нас с Кирой уже должен быть новый дом. Не иначе. Больше растить ребенка в такой атмосфере я не могу и не стану.

— До свидания, мам.

Я не услышала от нее ни прощальных слов, ни извинений, только короткие нервные гудки. Что ж, теперь у нее есть еще один повод позвонить подружкам и пожаловаться на то, что у всех дети, как дети, а ей досталась самая невоспитанная, неприятная, наглая, бестолковая дочь.

Ничего, пусть рассказывает. Мне уже плевать.

Кажется, Вселенной тоже становится за меня обидно, поэтому она решает подкинуть немного везенья. На следующий день звонит Юля и говорит, что меня ждут на собеседование, и практически одновременно с этим я натыкаюсь на объявление о сдаче квартиры, как раз неподалеку от потенциальной новой работы.

Решив совместить и то, и другое, я сбегаю в обеденный перерыв из офиса. Конечно же, под пристальным взглядом Татьяны Семеновны. Как без этого? Она наблюдает за мной через окно, неодобрительно поджав ярко накрашенные губы и, наверняка, тут же сообщает матери.

Меня это так бесит, что словами не передать. Я раньше утопала в собственных проблемах, не хотела ничего, предпочитая не замечать, что вокруг расставлена паучья сеть, и делала вид, что все в порядке. А сейчас словно очнулась от долгой спячки, вдохнула полной грудью и созрела для перемен.

Несмотря на волнение и мелкие косяки с собеседованием я справляюсь. Меня берут на должность менеджера по работе с клиентами. Осталось доработать положенный по закону срок на старой работе и можно выходить на новую.

Потом я бегу на смотр квартиры. Она небольшая, но чистенькая, светлая и оснащена всем самым необходимым. Нам с Кирой вполне хватит места, а большего и не надо.

В общем, на работу я возвращаюсь с ключами от нового жилища и то и дело ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Страшно? Да.

Волнительно? Очень!

Хочу ли я передумать и остановиться? Да ни за что на свете.

Татьяна Семеновна не дремлет, дважды заглядывает в кабинет, в котором я сижу, и улучив момент, когда никого рядом нет, требовательно спрашивает:

— Куда ходила в перерыв?

Это маменька ее подослала. Сама не звонит, потому что оскорбленную изображает, а подружку подговорила. Да этой подружке и самой любопытно. Некоторых хлебом не корми, дай только нос в чужую жизнь сунуть.

— По личным делам.

— По каким личным?

— По самым, что ни на есть распрекрасным, а самое главное, совершенно не относящимся к вам, — бодро отвечаю я и снова утыкаюсь в папку с бумагами.

Она начинает возмущаться, что-то говорить про невоспитанную молодежь, но я демонстративно игнорирую.

Еще больше возмущений начинается, когда за пару часов до окончания рабочей смены я прихожу и пишу заявление на отгул за счет наработанных ранее часов.

— Совсем обнаглела! Мало того, что увольняться надумала, так еще и это? Совесть бы поимела! — в ее понимании, я должна оставшееся время работать на износ, желательно в две смены и простить учреждению все, что оно мне должно.

Пожалуй нет.

— Мне лишнего не надо. Но свои часы заберу.

После разговора в отделе кадров у меня полыхают уши. Кажется, Татьяна Семеновна вспоминает забористым матом нерадивую сотрудницу, посмевшую требовать свое, законно заработанное. Но меня это больше не трогает. Свободный день я собираюсь посвятить перевозу вещей и обустройству нового жилища, чтобы как можно быстрее переехать.

Вечером звонит тетя Фая. Она будто чувствует, что мне плохо и нужна поддержка, и перво-наперво спрашивает:

— Как у тебя дела? — и только потом приветствие, — здравствуй, Алиночка.

— Ну как сказать…хреново.

Я включаю Кире мультики, а сама устало плюхаюсь на диван.

— Рассказывай, кто посмел обидеть мою девочку.

— Жизнь, тетя Фай, жизнь.

И я ей рассказываю все, что случилось в последние дни. И про Вольтова, который внезапно нарисовался на моем горизонте с невероятной историей, и про маменьку, которая хранит тонны неиспользованных лекарств в шкафу и скорее всего причастна к разрушению моих надежд и будущего, и про работу с переездом.

Тетя слушает, вздыхает, попутно вставляя колоритные эпитеты относительно всех озвученных персонажей.