Император Пограничья 22 (СИ) - Токсик Саша - Страница 16

Кейван закрыл глаза, ощущая тяжёлый, давящий фон некротической энергии, которой была пропитана туша. Кощей оказался необычным экземпляром: при жизни он врос в дерево — крупный дуб, стоявший посреди лесов, лежащих севернее Усть-Сысольска — самого северного княжества центральной части Содружества и западнее Уральских гор. Дальше на север людских поселений не имелось — сплошной массив Пограничья, в котором безраздельно хозяйничали Бездушные.

Ствол этого неживого дуба состоял не из древесины, а из сплетённых сухожилий, костей и окаменевшей плоти. При «жизни» корни его уходили на десятки метров вокруг, превращая всю территорию вокруг дерева в зону абсолютного контроля Лорда. Всё, что ступало на землю в этом радиусе, оказывалось в ловушке: корни хватали за ноги, ветви хлестали как кнуты, а из трещин в стволе и земле выползали Трухляки, как личинки из гнезда. Кощей не двигался с места, управляя территорией, а не собственным телом. В сердцевине ствола находился кристалл. Чтобы добраться до него, пришлось прорубить три метра живой некротической ткани, затягивавшей раны быстрее, чем их наносили. Операция по извлечению заняла несколько суток и привела к уничтожению многих бойцов, живых и мёртвых.

Мысли о Кощее привели Поводыря туда, куда он обычно старался не заглядывать — к воспоминаниям о собственной жизни. Вертолёт тряхнуло на воздушной яме, менталист машинально упёрся ладонью в переборку и ощутил под пальцами холодный металл, который на мгновение показался ему деревянной крышкой. Ощущение вернулось из далёкого прошлого, из Исфахана…

Он родился в Персидских сатрапиях, в семье горшечника и ткачихи. Магический дар проявился после нападения бродячей собаки, которая едва не вцепилась ему в лицо. Той же ночью кошмар, порождённый ужасом ребёнка, транслировался на весь дом. Мать проснулась с криком и расцарапала себе лицо до крови, не понимая, где заканчивается сон и начинается явь. Младший брат бился в судорогах на своём тюфяке. Соседи сбежались на вопли, и наутро весь квартал шептался о дэве, вселившемся в мальчишку.

Отец, суеверный человек с медвежьей силой и заячьим сердцем, продал его через неделю. Перекупщик с окраины исфаханского базара заплатил шесть серебряных дирхамов и увёл мальчика за руку, не утруждая себя объяснениями. Дальше была яма, где семилетний мальчик провёл полгода в темноте, пока для него искали покупателя. Земляная нора три на три шага, доски поверх ямы, темнота неделями. Десяток детей, предназначенных для перепродажи, жались друг к другу в грязи, и менталист слышал их всех. Чужие эмоции, пропитанные страхом и отчаянием, входили в его голову потоком, который невозможно было перекрыть. Он не умел закрываться, не знал, что такое ментальные щиты, не понимал, почему чужие эмоции ощущаются так, словно они принадлежат ему.

Двое детей умерли в яме от болезни. Менталист прожил их агонию целиком: от первого жара, когда лоб покрывался испариной, до последнего тихого хрипа, когда тело переставало сопротивляться и сознание гасло, как пламя задутой свечи. Он помнил момент смерти каждого из них отчётливее, чем лицо собственного брата. К восьми годам мальчик научился тому, чему в академиях обучали представителей редкой специализации «Менталист» на четвёртом курсе: отсечению входящих эмоций. Научился не по учебнику и не благодаря наставнику, а потому что альтернативой было безумие. Эмпатия отключалась, как свет в комнате, когда поворачиваешь выключатель. Щелчок, и чужие чувства перестают существовать.

Доверенное лицо сатрапа Бахрам-хана выкупило мальчика у работорговцев через полгода. Люди сатрапа искали одарённых детей по всем провинциям, и слух о мальчике-дэве дошёл до государя раньше, чем перекупщик успел перепродать товар. С того дня у менталиста не стало имени. Только номер. Тринадцать лет он использовался на аудиенциях, дипломатических приёмах, допросах и торговых переговорах. Читал сокровенные намерения послов, купцов, визирей, шпионов и наёмных убийц. Прочитанные разумы оставляли следы, и к двадцати годам менталист с трудом отличал собственные воспоминания от чужих. Лицо матери размылось до неразличимого пятна, зато в мельчайших подробностях осел образ матери бухарского дипломата, которого он допрашивал в шестнадцать: полная женщина с родинкой под левым глазом и грудным смехом.

Когда сатрап пал в междоусобице, новый хозяин, племянник прежнего, оказался человеком глупым и жестоким, убеждённым, что страх и побои являются единственным языком, который понимает раб. Менталист убил его через три дня после вступления в должность. Перегрузил сознание болевым импульсом, вложив в удар всё, что накопилось за тринадцать лет чужих мыслей, страхов и смертей. Племянник Бахрама умер, не успев закричать. Глаза его лопнули, а из ушей потекла кровь. Менталист забрал с пальцев мертвеца дорогие перстни, вышел через чёрный ход для слуг, отводя глаза страже, и пустился в бега на север: через Хорезмийский султанат, через Каспий, в Астрахань.

Полгода, и за ним началась охота. Новый исфаханский сатрап назначил награду за беглого раба с клеймом на запястье. Сумма оказалась достаточной, чтобы каждый охотник за головами от Астрахани до Мурманска начал присматриваться к чужеземцам с акцентом.

Господин перехватил его в тот момент, когда петля вокруг его шеи затягивалась. Этот поразительный человек предложил защиту, новую личность и работу, в которой чужие секреты перестают причинять боль, потому что чужие люди перестают быть людьми. Менталист принял предложение по единственной причине, которая имела для него значение: Господин оказался первым человеком за двенадцать лет, чьи мысли он не сумел прочитать. Ментальный щит такой плотности не встречался ему ни у одного из сатрапских визирей, ни у одного из допрошенных шпионов, ни у одного из живых существ вообще. Человек, закрытый от чтения, был единственным хозяином, которому менталист мог доверять: невозможно разочароваться в том, чего не видишь. Маска Кейвана, полученная вместе с новым именем, стала не маскировкой, а честным отражением того, что осталось под ней. С тех пор прошло около тринадцати лет.

Вертолёт качнуло, и Поводырь открыл глаза. Пилот оглянулся через плечо, лицо его блестело от пота.

— Снижаемся, — бросил лётчик. — Вижу подходящую поляну.

Машина пошла вниз. Лес расступился, обнажив прогалину достаточного размера для посадки. Достаточно далёкую от монастыря и острога, чтобы шум двигателей не долетел до человеческих ушей. Шасси коснулись земли, вертолёт осел, роторы замедлились. Могильщик поднялся первым — одним длинным, плавным движением, от которого полы чёрного пальто качнулись вокруг худых ног. Зомби-бойцы встали одновременно, повинуясь мысленной команде некроманта, и двинулись к грузовому люку.

Выгрузка заняла четверть часа. Мёртвые бойцы отстегнули тросы, откинули аппарель и стащили тушу Кощея на землю волоком. Даже некрупный экземпляр весил больше тонны: окаменевшая плоть, переплетённая с костями и древесным волокном, давила на мягкий лесной грунт, оставляя за собой глубокую борозду. Зомби тащили молча, равномерно, без пауз на отдых, и бледное лицо Могильщика не выражало ничего, пока он наблюдал за работой собственных инструментов.

Кейван осмотрел площадку. Местами присыпанная снегом поляна, окружённая стеной елей, тёмная, сырая, пахнущая прелой хвоей. Тушу уложили на прогалину мордой на северо-восток, и Поводырь проверил ориентацию, сверившись с компасом.

— Почему именно…

— Почему именно здесь? — перебил Кейван, перехватив вопросительный взгляд некроманта. — Потому что дистанционно ритуал не сработал бы. — Даже с парой артефактов дальность — порядка ста-ста двадцати километров. Основная цель — бесхозные Бездушные из Пограничья вокруг Гаврилова Посада. Чтобы до них достучаться, нужно быть в радиусе. Приблудные из дальнего Пограничья услышат на пределе, но потянутся, если импульс окажется достаточно мощным и длительным.

Могильщик выслушал без единого комментария. Они работали вместе не первый год, и объяснения на этом закончились.