Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 27

Всё это ничего не меняло. Решение принято, и принято оно было не здесь, не в этой купели и не за столом Грохота. Оно было принято давно, может ещё в Яме, может раньше, когда я стоял перед Грозовым и чувствовал искру под ладонью. Драконы. Мне дали доступ к драконам, дали время, и дали возможность работать так, как я умею. Это всё, что мне нужно. Остальное — мясо на столе, пойло в кружке, девушка в комнате — обёртка. Красивая, тёплая, пахнущая железом и травами.

Шорох.

Тихий, мягкий, шаги босых ног по камню. Я повернул голову.

Она стояла у края купели. Платье осталось где-то в комнате, и она стояла так, как стояла минуту назад, руки вдоль тела, голова чуть опущена. Только теперь на ней ничего не было.

Худая. Я видел это и в платье, но без него стало яснее. Рёбра проступали под кожей при каждом вдохе, ключицы торчали остро, как камни из мелкой воды. Бёдра узкие, живот впалый. Тело, которое кормили ровно столько, чтобы оно работало, и ни крошки сверх того. И при этом — линии. Длинная шея, прямые плечи, и что-то в самом рисунке фигуры, в пропорциях, что было красивым вопреки всему. Белые брови на белом лице, карие глаза, тёмные волосы по плечам.

Лицо выражало покорность. Полную, ровную и привычную. Она смотрела чуть мимо меня, в стену за моей головой, и ждала.

— Хозяин бьёть, — сказала она. Тот же тихий голос, тот же мягкий выговор. — Ежели не сроблю, что должно.

Я сидел в воде по грудь и смотрел на неё, и внутри шевельнулось что-то сложное и неудобное. Тело отреагировало, конечно. Шестнадцать лет, горячая вода, обнажённая женщина в двух шагах. Физиология работала исправно и мнения моего не спрашивала.

— Никто не узнает, — сказал я. — Слово даю. Что ты сделала всё, что от тебя требовали, что я доволен, что всё прошло как надо. Скажу сам, если потребуется.

Я сдвинулся в купели, опустился глубже, вода поднялась до подбородка.

— Иди. Оденься. Ляг отдохни. Просто полежи, поспи, если хочешь. Всё хорошо. Я тут сам разберусь.

Она смотрела на меня. Впервые смотрела прямо, глаза в глаза, и что-то в её лице дрогнуло. Мелко, быстро, как рябь на воде от упавшего камешка. Брови шевельнулись, губы приоткрылись на мгновение и закрылись. Видимо она не понимала или понимала, но не могла поверить, одно мешало другому, и от этого лицо сделало то, чего не делало, наверное, давно — выразило что-то живое.

Вот же история. Сидишь голый в каменной ванне, в чужом мире, в теле подростка, перед обнажённой девушкой, которую тебе подарили как вещь, и объясняешь ей, что можно не делать того, чему её научили. Кто бы рассказал — не поверил бы.

Она стояла. Пар клубился между нами, рыжий свет факела дрожал на мокром камне, на её коже, на поверхности воды. Стояла и смотрела, и не уходила.

Тело хотело одного, голова — другого. Знакомое ощущение, только раньше это касалось сна на третьи сутки наблюдения за волчицей с щенками, когда глаза закрываются сами, а ты не можешь уйти, потому что она только-только начала подпускать.

— Иди, — сказал я твёрже, чем в первый раз. — Оденься. Всё в порядке.

Девушка вздрогнула, будто слова дошли не через уши, а через кожу. Кивнула быстро, отступила, повернулась и пошла к проёму. Шаги торопливые, сбившиеся с того ровного ритма, в котором она ходила раньше. Босые пятки шлёпнули по камню, мелькнули острые лопатки, и она исчезла в комнате.

Я выдохнул. Долго, через зубы, пока воздух в лёгких не кончился. Откинулся в купели. Вода плеснула, качнулась и успокоилась.

Ладно. Хватит.

Огляделся. У края купели, на каменном выступе, который я принял за естественный уступ, стояла плошка. Глиняная, широкая, а в ней комок чего-то бурого, плотного, с маслянистым блеском. Я потянулся, взял и понюхал. Сало. Горное, топлёное, смешанное с чем-то зернистым и серым, с резким запахом можжевельника и ещё какой-то хвои. Щёлок с жиром. Мыло, насколько это слово здесь было применимо.

Зачерпнул пальцами, размял в ладонях. Намылил голову. Бурая пена потекла по вискам, по шее, в воду, и вода вокруг помутнела. Сколько грязи в этих волосах. Я тёр кожу головы, скрёб ногтями, чувствуя, как отходят корки пота и пыли, и пена становилась серой, потом почти чёрной. Намылил ещё раз. Шею, за ушами, затылок. Потом тело. Грудь, подмышки, руки, каждый палец. Живот, бёдра, ноги. Тёр жёстко, основательно, смывая с себя Яму, арену, бараки, и вода в купели густела от грязи.

Набрал воздуха и погрузился с головой. Тишина. Тёплая, плотная, гулкая тишина горячей воды, в которой слышно только собственное сердце. Удар, удар, удар. Ровные, спокойные. Открыл глаза под водой, увидел рыжий свет факела, размытый, дрожащий. Секунда, две, три. Вынырнул. Отфыркался. Провёл ладонями по лицу, убирая воду с глаз.

Чисто. Впервые за долгое время — полностью чисто.

Встал. Вода стекала с тела, и холодный воздух каморки тут же впился в мокрую кожу. На железном крюке у стены висела ткань. Грубая, льняная, большая, вроде простыни. Я стянул её, вытерся, быстро, растирая кожу до красноты. Обернул вокруг бёдер, подоткнул край. Сойдёт.

Шагнул к проёму. Камень пола впился в ступни таким холодом, что ноги свело. После горячей купели каждый шаг ощущался так, будто ступаешь на лёд. Весь этот дом, вся эта скала — сплошной камень. В бараках хотя бы доски лежали на полу, кривые, щелястые, но между подошвой и породой был слой дерева. Здесь — голая скала, и тепло купели выходило из тела с каждым шагом, как вода из дырявого ведра.

Я вышел в комнату.

Девушка сидела на ложе, на краю, ноги на полу, руки на коленях. Платье лежало рядом, серым комком на шкурах. На ней ничего не было. Она сидела, смотрела перед собой, и выражение на лице было такое, будто она слушала что-то далёкое и не могла разобрать слов.

Я стянул с ложа одну из шкур — тяжёлую, с густым ворсом, пахнущую дымом и чем-то звериным. Подошёл. Она сидела на краю, спина прямая, руки на коленях, и смотрела перед собой тем взглядом, который ничего не видит. Я набросил шкуру ей на плечи. Мех лёг тяжело, и она дёрнулась, мелко, всем телом, как дёргается зверь от неожиданного прикосновения. Но не отстранилась. Пальцы сами нашли край шкуры и стянули её на груди.

Я сел рядом. На расстоянии вытянутой руки, на том же ложе, спиной к каменной стене. Шкуры подо мной были мягкие и тёплые, и от этого тепла тело начинало сдаваться, мышцы расслаблялись одна за другой, и усталость, которую я держал на расстоянии весь вечер, подступила вплотную.

— Как тебя зовут?

Тишина. Факел потрескивал над головой, тени шевелились на стенах. Она сидела, завёрнутая в мех, и молчала. Я ждал.

— Тила.

Так тихо, что я скорее прочитал по губам, чем услышал. Имя вышло коротким, мягким, с тем же певучим выговором, в котором гласные тянулись чуть дольше, чем нужно.

— Тила. Хорошо. А дальше? Откуда ты? Как сюда попала?

Молчание. Руки на коленях стиснулись, костяшки побелели. Голова опущена, волосы упали на лицо, закрывая его наполовину. Она молчала так, как молчат люди, которые привыкли, что слова стоят дорого и каждое можно использовать против тебя.

Я подвинулся чуть ближе. Не к ней, просто устроился удобнее.

— Послушай. Нам тут сидеть вдвоём. Сколько, я не знаю. Можем молчать. Можем поговорить. Мне просто интересно.

Она повернула голову. Посмотрела на меня из-под волос. Карие глаза, большие, тёмные на белом лице, и в них мелькнуло что-то быстрое и оценивающее.

— Я али не по нраву тебе?

Вопрос прозвучал ровно, без обиды и кокетства. Просто уточнение.

Я вздохнул. Потёр ладонями лицо.

— Дело совсем в другом. Ты ведь не по своей воле сюда пришла. Тебя привели. Тебя подарили, как… — я запнулся, подбирая слово, которое было бы честным, но не ударило бы, — как вещь на столе. Кувшин принесла, мясо разложила, потом саму себя.

Она смотрела на меня. Лицо закрытое, ровное, но глаза чуть сузились.

— Я могу воспользоваться. Понятное дело. Любой на моём месте воспользуется и ещё удивится, чего это я раздумываю. Скажет — ну дали, бери, что за чудачество, жизнь коротка, в горах и того короче, хватай что можешь и не мучайся. Верно?