Ссыльный (СИ) - Хай Алекс - Страница 10

— Ну, Григорий, веди, стало быть, — скомандовал я. — Тебе лучше знать, куда идти-то.

— За мельницу. Там ельник, я говорил. Только мельницу лучше стороной обойти.

— Почему?

— Мертвяки там обосновались, голов пять, может, больше. Днём сидят внутри, в темноте. Но ежели потревожить — полезут.

Я поморщился.

— За забором у вас мертвяки, на мельнице — мертвяки, в деревне по ночам тоже мертвяки… Скоро в соседних избах жить будут.

— Так уже живут, — хмыкнул Григорий. — Я лично три раза брошенные избы чистил за этот год. Заходишь — а они там сидят, за печкой. Как тараканы.

— А мельницу?

— А мельницу чистить не с кем, — Григорий бросил короткий взгляд через плечо, на мужиков, плетущихся за телегой. — Один не полезу. А эти…

Он не договорил, но и без этого понятно было, что мнения о боевых качествах односельчан он был, мягко говоря, невысокого. Мужики старательно смотрели куда угодно, только не на него.

— Ладно, — махнул рукой я. — Потом разберёмся. Веди.

Мы обогнули мельницу по широкой дуге. Мельница стояла на пригорке у запруды — приземистая, бревенчатая, с просевшей крышей и чёрными провалами окон. Жернова торчали из стены, как гнилые зубы из десны. Запруда обмелела: вместо пруда — грязная лужа с торчащими камнями, поросшими тиной.

— А тут в чём дело? — спросил я, кивнув на лужу. — Ручей пересох?

— Не, ручей бежит. Выше по течению затор какой-то. То ли бобры запрудили, то ли чёрт его знает. Искать надо.

— И?

— А смысл? Мельница всё одно не чищена.

Я вздохнул. Спрашивать, почему не чищена мельница, было бессмысленно. Ответ я и так знал. Мельница не работает, потому что мертвяки. Запруда обмелела, потому что затор. Затор не ищут, потому что мельница всё равно стоит. Круг замкнулся. Идеальная система, в которой всё стоит, потому что всё стоит. Ладно, разберёмся. Но не сегодня.

Я оглянулся на мельницу — тёмные окна, просевшая крыша, неподвижные жернова. Где-то внутри, в темноте, сидели мертвяки. Ничего, голубчики. Доберёмся и до вас. Дайте только срок.

Дорога — вернее, намёк на дорогу, заросшую травой по пояс — повернула к лесу. Опушка подступила разом, без предупреждения, как стена. Берёзы, осины, ели — вперемешку, густо, плотно. Под деревьями — полумрак, хотя на поле вовсю светило солнце.

— Здесь, — сказал Григорий. И мы вступили под деревья.

Стало темнее. Не ночная темнота — лесная, пятнистая, но после открытого поля глаза не сразу привыкли. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны пятнами, и тени между ними казались гуще, чем были. Пахло хвоей, прелой листвой, сыростью. Где-то стучал дятел. Мирная картина, если не знать, что в этих тенях водится кое-что похуже кабанов.

Мужики шарахались от каждого шороха. Тимоха, шедший рядом с телегой, так вцепился в вилы, что побелели костяшки. Степан крутил головой, как сова, Петруха взвёл курок мушкета и шёл, направив ствол перед собой, — я мысленно пожелал всем, кто оказался впереди Петрухи, крепкого здоровья.

Григорий шёл первым, чуть в стороне от телеги. Двигался так, как двигается человек, что провёл в лесу всю жизнь: мягко, бесшумно, обходя сухие ветки. Время от времени останавливался, слушал, поводил носом, потом шёл дальше. Я держался рядом, держа штуцер в руках на полувзводе.

Через версту с небольшим лес изменился. Ели стали выше, стройнее, стволы — ровные, как свечи, без нижних ветвей. Ельник. Григорий остановился и обвёл взглядом деревья.

— Вон те, — указал на группу елей чуть в стороне от дороги. — И те. Ровные, нетолстые. Для частокола — самое оно.

— Добро. Разгружайтесь, начинаем.

Мужики сгрузили с телеги инструмент. Григорий обошёл поляну, пометил подходящие стволы зарубками. Я распределил: Степан и Тимоха — на первое дерево, дед Игнат и Петруха — на второе. Мушкет у Петрухи я отобрал и вручил топор. Петруха, который с мушкетом наверняка казался самому себе настоящим истребителем непокойцев, надулся, но перечить не стал.

— Мы с Григорием сторожим, — сказал я. — Вы — работаете. Не орите, не шумите больше, чем нужно. Если скажу «стоять» — бросайте всё и к телеге.

Мужики покивали, мол, поняли, и принялись за работу.

Застучали топоры. Первая ель вздрогнула, покачнулась и рухнула с треском, подняв облако хвои. Мужики набросились на неё, обрубая ветки. Степан работал споро — топором орудовал так, что залюбуешься, короткими точными ударами, без лишних замахов. Видно, что руки помнят. Тимоха не отставал — молчал и рубил. Дед Игнат больше командовал: «левее бей, дурья башка, левее!». Петруха пыхтел, потел, но старался.

Дело пошло. Первый ствол очистили, обрубили верхушку, подтащили к телеге. Второй. Третий. Лошадёнки стояли, понурив головы, и, казалось, прикидывали, потянут ли такой груз. Я прохаживался по краю поляны со штуцером наготове. Григорий — с другой стороны, в тени, почти невидимый. Время от времени мы переглядывались. Тихо. Пока — тихо.

Четвёртый ствол. Пятый. Шестой. Телега просела. Мужики вошли в ритм — раздевшись до рубах, потные, раскрасневшиеся, они уже не шарахались от теней и даже негромко переговаривались. Страх не ушёл, но отступил, задавленный привычной работой. Топор в руках — лучшее лекарство. Пока руки заняты, голове не до ужасов.

Я прикинул время по солнцу и приуныл. Шесть стволов. Нужно вчетверо больше, а то и впятеро. По всему выходило, что за сегодня не управимся. Придётся возвращаться завтра, послезавтра, и ещё, и ещё. Хорошо бы взять человека четыре сверху, но тогда деревня останется почти без мужских рук, а после вчерашней ночи это рискованно.

Ладно. Решим по ходу. Сейчас — грузим сколько влезет.

Мужики присели передохнуть. Степан достал из-за пазухи краюху, разломил, поделился с остальными. Дед Игнат прихлёбывал из глиняной фляги и с удовольствием рассказывал, как в молодости валил лес по три дня без продыху, — причём в рассказе, по ощущениям, было процентов двадцать правды, а остальные восемьдесят состояли из брани. И, что характерно, старик умудрился ни разу не повториться!

— Так, мужики, — сказал я, с беспокойством следя за солнцем. — Хорош байки травить. Давайте поработаем. Ещё парочку — и назад. Засветло надо вернуться.

Недовольно бурча, лесорубы потянулись к помеченным деревьям и вяленько взялись за дело.

Мужики не успели ещё срубить и первый ствол, как в чаще, шагах в пятидесяти, раздался громкий треск. Из чащи, шагах в пятидесяти, между стволами мелькнула тень. Что-то тёмное, низкое, быстрое. Мелькнуло — и исчезло, растворилось в полумраке.

Я замер, вглядываясь. Мушка штуцера уставилась в лес. Топоры смолкли.

Тишина. Даже дятел замолчал. Стало слишком тихо — так, что слышно было, как за спиной сопит Тимоха.

Показалось?

Я повернулся к Григорию. Тот стоял шагах в десяти, тоже с ружьём наготове. Наши взгляды встретились. Он медленно покачал головой: не знаю, мол…

Я открыл рот, чтоб что-то сказать, и тут шорох донёсся снова. Совсем с другой стороны.

Развернувшись, я вскинул штуцер, и замер, выругавшись.

Из подлеска, шагах в двадцати, на поляну вышел волк.

Нет, не вышел. Выступил. Медленно, тяжело, переставляя лапы с какой-то деревянной, механической неуклюжестью — как марионетка на ниточках, которую дёргает пьяный кукловод. Большой, серая шерсть клочьями торчала во все стороны, а в нескольких местах её не было вовсе.

Я прищурился. Что-то с этим волком было не так.

Он двигался неправильно. Задняя правая лапа подволакивалась. Голова опущена, но не по-звериному, а как-то неестественно, будто шея не держала. Вдоль брюха шла рваная рана — давнишняя, с вывернутыми краями.

Свет пробился между деревьев и упал на морду — и я увидел волчьи глаза. Вернее, то место, где они должны были быть. Мутные, белёсые бельма, затянутые плёнкой, как у снулой рыбы. Из пасти тянулась нитка густой тёмной слюны. А вот зубы были целы. Все до единого. Длинные, жёлтые, острые.

Мертвяк. Волк-мертвяк. Этого нам ещё не хватало!