Инженер из будущего (СИ) - Черный Максим - Страница 7

Максим замер с ложкой в руке. Старик оказался наблюдательным. Не так прост, как кажется.

— Прав, — сказал он после паузы. — Я инженер. Работал на заводе.

— На каком? — старик прищурился.

— На Красмаше, — ответил Максим, решив, что врать бесполезно. — Только…

— Только? — подхватил старик.

— Только завод ещё не построили, — тихо сказал Максим. — Он будет построен через год. А я работал на нём… намного позже.

Старик смотрел на него долго, очень долго. В избе было тихо, только потрескивали дрова в печке.

— Ты это серьёзно, парень? — спросил он наконец. — Не шутишь?

— Не шучу, Дорофеич. Мне самому не верится. Но это правда. Я из будущего. Из две тысячи двадцать шестого года. Там тоже есть Красмаш, и я на нём работал. А потом случился несчастный случай, и я оказался здесь. Я понимаю, как это звучит…

Старик перекрестился.

— Господи Иисусе… — прошептал он. — Вот это дела… А ну, докажи. Скажи, что будет.

Максим задумался. Он не был историком, но основные вехи знал.

— Будет война, — сказал он. — Через шесть лет. С немцами. Страшная война, на четыре года. Миллионы погибнут. Но мы победим. Потом будет атомная бомба, полёт в космос, развал Союза… Много всего.

Старик слушал, не перебивая. Лицо его стало белым, как мел.

— Война, говоришь? С немцами? А мы-то с ними мирно живём. Торгуем. Дружбу водим.

— Мирно, — кивнул Максим. — Но это ненадолго. Гитлер придёт к власти, и начнётся.

— Гитлер? Это кто?

— Пока неизвестный. Но скоро станет известно. Очень скоро.

Старик помолчал, потом поднялся и подошёл к окну.

— А что мне с этой правдой делать, Сергеич? Кому сказать? Скажу — за сумасшедшего примут. Или за врага народа. А ты тут при чём? Зачем ты здесь?

— Не знаю, — честно ответил Максим. — Может, случайность. Может, судьба. Может, чтобы я что-то изменил. Только я не знаю, что именно. И не знаю, можно ли менять историю. Вдруг я сделаю хуже?

Старик обернулся, посмотрел на него долгим взглядом.

— А ты не делай хуже. Ты делай лучше. Ты инженер, говоришь? Значит, умеешь строить. Вот и строй. Помогай людям. А там — как Бог даст.

Максим кивнул. В словах старика была простая мудрость, которую он, с его техническим складом ума, как-то упустил из виду. Не надо пытаться объять необъятное. Надо делать то, что умеешь. А там видно будет.

— Спасибо, Дорофеич, — сказал он. — За всё спасибо. За то, что не выгнали. За то, что поверили.

— А я не знаю, верю ли, — усмехнулся старик. — Может, ты контуженый. Может, бредишь. Может, правда. Мне-то какая разница? Ты человек. Живой. Значит, помогать надо.

Он подошёл к сундуку в углу, покопался и вытащил старую, застиранную одежду — ватные штаны, телогрейку, шапку-ушанку, валенки.

— Одевайся. Мой покойный зятёк оставил. Примерно твоего росту был. Ходить будешь, показываться людям. А там решим, что дальше.

Максим взял одежду. Она пахла старостью, пылью, но была тёплой. Он начал одеваться, и каждое движение отзывалось болью в израненной руке, но он терпел.

Когда он оделся, старик оглядел его и кивнул.

— Ну, похож на человека. Пошли на улицу, покажу тебе деревню. И людей увидишь. Только помни: ты — Максим, племянник мой, из города приехал погостить. Понял? Никакого будущего, никакого Красмаша. Племянник, и всё.

— Понял, — сказал Максим. — Племянник.

Они вышли из избы. Февральское солнце слепило глаза. Снег скрипел под валенками. Воздух был чистый, морозный, пахло дымом из труб, навозом и свежестью.

Максим огляделся. Вокруг стояли такие же бревенчатые избы, крытые тёсом и соломой. Между ними петляли тропинки, протоптанные в снегу. Где-то лаяли собаки, скрипел колодезный журавль, бабы в ватниках и платках тащили вёдра с водой.

Он стоял посреди 1935 года, в деревне, которая через девяносто лет станет его родным посёлком с коттеджами, асфальтом и интернетом. Здесь не было ничего из того, что он знал. Только снег, мороз и люди, которым предстоит пережить страшную войну и великую эпоху.

— Ну что, Сергеич, — сказал старик, хлопнув его по плечу. — Добро пожаловать. Жить будем.

Максим глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом и жизнью.

— Будем, — ответил он. — Будем жить.

Первая неделя в 1935 году выдалась для Максима временем открытий. Открытий болезненных, странных, иногда смешных, а иногда до слёз горьких.

Он жил у Дорофеича, спал на сеновале, ел скудную крестьянскую еду и постепенно привыкал к мысли, что это теперь его жизнь. Другой нет. И не будет.

Старик оказался кладезем житейской мудрости. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но всегда был рядом, когда требовалась помощь или совет. По утрам они топили печь, варили похлёбку, а потом Дорофеич уходил по своим делам — в колхозную конюшню, к соседям, или просто сидел на завалинке, грелся на скупом февральском солнце и курил самокрутку с вонючей махоркой.

Максим отлёживался. Рука болела, но уже не так сильно, узор на коже побледнел и теперь напоминал не свежий ожог, а старый шрам, оставшийся после неудачного контакта с электричеством. Он разглядывал его подолгу, пытаясь понять природу. Это был не просто рисунок — линии имели сложную, почти геометрическую структуру, напоминающую дорожки печатных плат. Иногда ему казалось, что под кожей что-то пульсирует, слабо, едва заметно, но стоит прислушаться к ощущениям — и пульсация исчезает.

— Спишь, Сергеич? — Дорофеич просунул голову в приоткрытую дверь. — Выходи, дело есть.

Максим выбрался из-под тулупа, натянул ватник и вышел на крыльцо. День стоял ясный, морозный. Снег искрился так, что глазам больно. Дорофеич стоял у поленницы и задумчиво почёсывал затылок.

— Дровишки кончаются, — сказал он. — В колхозе, конечно, дадут, но сам понимаешь, по блату, по знакомству. А мне уже тяжело махать топором. Семьдесят три года, Сергеич, не шутка. Поможешь?

— Конечно, — Максим оживился. Дело, работа — это было то, что могло отвлечь от тяжёлых мыслей. — Где топор?

— Топор-то есть, — Дорофеич усмехнулся в седые усы. — Да ты хоть раз в руках его держал, топор-то? Руки у тебя, видать, к другому приучены.

— Держал, — Максим вспомнил, как строил дом. Топор он тогда использовал, но больше для грубой работы, основное делалось современными инструментами. Но навык остался. — Справлюсь.

Дорофеич принёс топор — старый, заточенный до блеска, с топорищем, отполированным ладонями до гладкости стекла. Максим взял его, прикинул вес, балансировку. Инструмент был хороший, настоящий, рабочий.

— Пойдём, покажу делянку.

Они вышли за околицу. Деревня Солонцы оказалась небольшой — дворов сорок, не больше. Избы стояли вдоль одной улицы, утопающей в снегу. Где-то лаяли собаки, скрипел колодец, бабы в ватниках и платках тащили воду. Мужиков почти не было видно — либо на работе в колхозе, либо в городе на стройках, либо… Максим знал это «либо». Либо убиты на той войне, которую здесь называли Германской, либо умерли от голода и болезней.

За околицей начинался лес. Берёзы, осины, кое-где сосны. Дорофеич указал на поваленные стволы, присыпанные снегом.

— Сухостой. В колхозе разрешили взять, всё равно гнить будет. Распилишь на чурбаки, расколешь, к дому перетаскаем. Недели на две хватит.

Максим осмотрел стволы. Работа предстояла серьёзная, но он не боялся физического труда. В конце концов, он дом построил своими руками, а это не чета дровам.

— Сделаем, — сказал он и взялся за пилу.

Часа через три, когда солнце начало клониться к закату, Максим уже прилично наломался. Спина ныла, ладони горели, но поленница у дома Дорофеича заметно выросла. Старик приносил ему воду, смотрел с одобрением и приговаривал:

— Ишь ты, городской, а как машет. Видать, не зря тебя судьба ко мне закинула. Помощник будешь.

Максим разогнулся, вытер пот со лба (несмотря на мороз, работа согрела его так, что хоть раздевайся) и вдруг услышал голоса. Женский голос и детский, тоненький, плаксивый.