Инженер из будущего (СИ) - Черный Максим - Страница 25

В то время как Германия погружалась во мрак расизма и милитаризма, в далёком Красноярске Максим Егоров строил свой цех. Он не знал всех этих подробностей — газеты в СССР писали о Германии скупо, в основном о классовой борьбе и зверствах фашистов. Но он знал главное: через шесть лет начнётся война. Чудовищная, страшная, унесшая миллионы жизней. И он должен сделать всё, чтобы его страна встретила её во всеоружии.

Вечером, возвращаясь со стройки, он часто останавливался на мосту через Качу и смотрел на запад. Туда, где за тысячи километров, в Нюрнберге, Берлине, Мюнхене, принимались законы, ковалось оружие, маршировали колонны. Там готовилась буря, которая обрушится на его новую родину. На Наталью, на Ванятку, на всех этих людей, которые сейчас просто живут, работают, любят, не зная, что их ждёт.

— Ты чего застыл? — Наталья подходила сзади, кутаясь в платок. — Простынешь ведь. Иди в дом.

— Иду, — отвечал он, обнимая её. — Задумался просто.

— О чём?

— О будущем.

— Хорошее будет будущее, — говорила она, прижимаясь к нему. — Ты же строишь. И я с тобой. И Ванька. Всё будет хорошо.

— Будет, — отвечал он. — Обязательно будет.

Но в глубине души он знал: хорошо будет не скоро. И не для всех. И только от таких, как он, зависит, выживет ли страна в этой мясорубке.

Он шёл в дом, ужинал, играл с Ваняткой, ложился с Натальей. А перед сном, когда она уже засыпала, он снова думал о Германии. О Гитлере, который сейчас, может быть, стоит у окна своей резиденции в Берлине и смотрит на ночной город, вынашивая планы мирового господства. О миллионах людей, которые скоро погибнут. О том, что он, Максим Егоров, инженер из будущего, должен сделать всё возможное и невозможное, чтобы приблизить победу.

Он засыпал с этой мыслью. И просыпался с ней. И шёл на стройку, где рос цех, в котором через несколько лет начнут собирать танки. Танки, которые пойдут на запад. Навстречу той самой грозе.

В Германии тем временем год подходил к концу. 30 ноября 1935 года Гитлер выступил с очередной речью, в которой объявил, что Германия будет защищать свою честь и свои права любыми средствами. Он снова говорил о еврейской угрозе, о большевизме, о необходимости перевооружения. Толпа ревела от восторга.

В декабре были обнародованы инструкции по применению Нюрнбергских законов. Евреев обязали сдать все драгоценности и произведения искусства. Им запретили менять фамилии и имена. В паспортах начали ставить штамп «J» — Jude, еврей. Это делалось для того, чтобы их легко можно было опознать при попытке эмиграции.

Концентрационные лагеря пополнялись новыми узниками. В Дахау, Заксенхаузене, Лихтенбурге сидели тысячи людей — коммунисты, социал-демократы, профсоюзные активисты, священники, просто неугодные. Официально их называли «защитными арестантами». Никто не имел права задавать вопросы об их судьбе. Гестапо действовало без суда и следствия, по личным указаниям Гиммлера.

А в стране продолжались праздники, парады, факельные шествия. Нацистская пропаганда работала круглосуточно: радио, газеты, кинохроника внушали немцам, что они — избранная раса, что их ждёт великое будущее, что фюрер ведёт их к победе. И многие верили. Слишком многие.

Новый год, 1936-й, Германия встречала с надеждой. Гитлер обещал великие свершения, и они не заставили себя ждать. Уже в феврале гестапо получило широкие внесудебные полномочия. В марте немецкие войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область, окончательно похоронив Версальский договор. В июне Гиммлер стал главой всей немецкой полиции. В июле началась гражданская война в Испании, и Гитлер отправил туда легион «Кондор» — испытывать новое оружие. В августе в Берлине открылись Олимпийские игры, ставшие триумфом нацистской пропаганды. В октябре был подписан договор с Италией, оформивший «ось Берлин-Рим». В ноябре — Антикоминтерновский пакт с Японией.

Мир катился к войне. И никто не мог его остановить.

А Максим строил. Строил цех, в котором через несколько лет начнут собирать танки Т-34 — машины, которые станут легендой Второй мировой. Танки, которые остановят ту самую Германию, которая сейчас ликовала на своих факельных шествиях.

Он не знал, сможет ли изменить историю. Но знал точно: он сделает всё, что в его силах. Ради Натальи. Ради Ванятки. Ради всех, кто будет стоять насмерть в сорок первом.

Лето в Красноярске выдалось жарким. Не в переносном смысле — в прямом. Солнце палило нещадно, раскаляя воздух до тридцати градусов, а то и выше. На стройке стояло пекло: бетон схватывался слишком быстро, люди обливались потом, металл нагревался так, что нельзя было прикоснуться. Но работа не останавливалась ни на минуту.

Максим стоял на краю котлована и смотрел, как растёт его цех. То, что ещё весной было просто ямой в земле, теперь обретало черты огромного сооружения. Фундаменты были готовы полностью — триста двадцать столбов, уходящих вглубь на три с половиной метра, ниже глубины промерзания, с песчаными подушками и гидроизоляцией. На них уже стояли колонны — металлические, двадцатиметровые, изготовленные на заводе в Новосибирске и с большим трудом доставленные по железной дороге.

Максим настоял на металле. Это была его маленькая победа — и большая головная боль. Металл в стране был на вес золота, каждый килограмм на учёте, каждую тонну надо было выбивать с боем. Он ездил в Новосибирск сам, сидел в кабинетах снабженцев, доказывал, уговаривал, даже ругался. Помогло то, что цех был военным, и заказчик — Наркомат обороны — поддерживал его требования.

— Металл дадим, — сказал ему тогда главный инженер завода в Новосибирске, усталый пожилой еврей в очках с толстыми стёклами. — Но вы понимаете, товарищ Егоров, что это значит? Это значит, что где-то другой стройке металла не достанется. Где-то мост не построят, или завод, или элеватор. Вы уверены, что ваш цех важнее?

— Уверен, — твёрдо ответил Максим. — Через несколько лет здесь будут делать танки. Тысячи танков. Если цех развалится из-за того, что колонны деревянные, эти танки не поедут на фронт. А без них… сами понимаете.

Инженер понимал. Он вздохнул, поставил подпись и печать.

К августу все колонны были установлены. Теперь предстояло самое сложное — перекрытия. В проекте они были деревянными, но Максим задумал железобетон. Это было дороже, сложнее, требовало много цемента и арматуры, но зато давало запас прочности на десятилетия вперёд.

Громов, его верный прораб, сначала сомневался.

— Ты что, Максим? — говорил он, почёсывая лысину. — Железобетон — это жопа. Арматуру где брать? Цемент где брать? Опалубку где брать? У нас люди простые, они такого не делали.

— Научим, — отвечал Максим. — Я покажу. И арматуру добудем. И цемент. А опалубку сами сделаем.

Они делали опалубку из досок — целый лес ушёл. Сколачивали щиты, устанавливали их между колоннами, крепили распорками. Работа была адская — щиты тяжёлые, работать приходилось на высоте, под палящим солнцем. Люди падали от усталости, но Максим был рядом, сам лазил по лесам, сам проверял крепления, сам показывал, как правильно.

— Ты бы поберёгся, — говорил Громов. — Начальник ты или кто? Сидел бы в конторе, бумажки писал.

— Я такой начальник, — усмехался Максим. — Который сам работает. Люди видят — и уважают.

И правда, уважение росло. Бригадиры, которые поначалу косились на молодого выскочку, теперь сами приходили к нему за советом. Ермолаев, рыжий здоровяк, командовавший землекопами, как-то сказал:

— Ты, Егоров, не из простых, видать. Но башка варит. И руки не брезгуют. Таких уважаем.

В середине августа случилась беда.

Пришёл состав с арматурой. Максим сам поехал на станцию принимать — боялся, что подсунут брак. И не зря боялся. Когда открыли вагон, он увидел: арматура ржавая, с раковинами, гнутая. Часть вообще была не той марки, что заказывали — тонкая, хлипкая, для таких нагрузок непригодная.

— Это что? — спросил Максим у сопровождающего, тощего мужичка в промасленной телогрейке.