Отпуск в лапах зверя (СИ) - Морриган Лана - Страница 18

— Мы не будем устраивать тебе сцен, — голос мягче, но от этого только хуже. — Мы все понимаем. Ты устала. Тебе тяжело. Но, — она делает паузу, словно подбирает слово. — Так не делается, Дашенька.

Что-то в груди болезненно дергается.

— Как так? — спрашиваю.

Она смотрит на меня, как на ребенка, который попался на воровстве конфет.

— Ты пропадаешь целый день, не берешь трубку. Оставляешь мужа одного. В тяжелом состоянии, — она поднимает руку, будто клянется. — Мы приехали, а он!.. Ты бы видела, как он страдал, как плакал.

Я невольно смотрю на Лешу.

Он тут же отворачивается, драматично проводит ладонью по лицу.

— Он любит тебя, — продолжает она. — И мы тебя любили. И принимали в нашу семью. И всегда были на твоей стороне. Но то, что ты сейчас делаешь… это… — она запинается, но все-таки выдыхает: — Это подло и некрасиво.

Слово “подло” ударяет сильнее, чем я ожидала.

— И в первую очередь по отношению к Леше, — влезает отец, оставаясь за рулем. Голос резкий. — Он тебе доверял. А ты…

— Я что? — спрашиваю.

Мать вскидывает голову:

— Ты бросила его. В таком состоянии. Уехала, выключила телефон, не сказала, где ты. А утром, — она осекается, делает выразительную паузу и дышит чаще. — А утром мы видим, как ты общаешься с соседом на крыльце. И вид, — она обводит меня взглядом с головы до ног. — Такой, будто тебе все равно. Будто ты на курорт приехала, а не от мужа сбежала.

Я чувствую, как внутри сжимаются все пружины разом.

— Вам не кажется… — начинаю, но она перебивает снова:

— Я все понимаю, — повторяет, будто мантру. — Ты молодая женщина. Тебе нужно внимание. Тепло. Нормальная жизнь. Но, Даша, жизнь так не работает. Брак — это ответственность. А не только когда все хорошо и удобно.

Я слышу свои мысли. Ее голос накладывается на Лешин: «Ты должна», «Ты обязана», «Я инвалид».

— Вы считаете, я должна была, — я сглатываю, — дальше жить так, как и жила?

Она смотрит на меня, как на несмышленую девочку:

— Ты же давала клятву. В горе и в радости.

Я чувствую, как шрам на боку начинает тянуть. Фантомная боль, напоминающая, что пострадал не только Леша, но и я.

— В горе и в радости, да, — тихо отвечаю. — Но не в измене и во вранье.

Мать чуть дергается.

— Ты о чем? — ее голос становится жестче.

Я смотрю на Лешу. Он все еще молчит. Только губы дрожат.

— О том, что он мне изменил, — произношу наконец, забыв о стыде и неудобстве. — В нашей ванной. Пока я вытаскивала нас из долгов.

Мать хмурится так, будто я сказала нечто неприличное.

— Ты… что несешь? — выдавливает она. — Даша, это уже…

И вот тут что-то внутри меня рвется.

— Леша изменил мне! — голос срывается на крик. — Он спал с Полиной! В нашем доме! Пока я, как дура, верила, что у нас еще есть шансы!

Мать делает шаг назад, словно я ударила ее.

— Он, — я почти смеюсь от истерики. — Он оставил использованный презерватив в корзине с бельем. В корзине, в которой я стираю его вещи. Понимаете? Даже… — меня передергивает, — даже выкинуть нормально не удосужился.

В глазах матери мелькает сомнение. Боль. Но тут же сменяется защитной агрессией.

— Даша, ты, наверное, что-то неправильно поняла, — начинает она. — Он же в таком состоянии. Ему тяжело.

— Я не подпускала к себе мужчин, — перебиваю резко. — Ни одного. Ни на работе, нигде. Даже думать об этом боялась, потому что у меня муж! Инвалид, да! Которому я все это время…

— Хватит, — глухо обрывает отец.

Он наконец выходит из машины. Хлопок дверцы. Тяжелые шаги по гравию. Он подходит ближе, запах дешевого одеколона стелется по воздуху. Останавливается рядом с женой. Смотрит сначала на нее, потом на меня. И хмыкает так, будто все для себя уже решил.

— Про мужчин она не подпускала, говоришь, — медленно повторяет. Кивает подбородком в сторону дома. — Мы все видели своими глазами.

— Что вы видели? — спрашиваю. Голос дрожит, но я не отступаю. — Лично вы что видели?

Отец Леши ухмыляется.

— Хочешь подробностей? — тянет. — Видел, как невестка, которую наш сын содержал, стояла на крыльце в трусах перед полуголым мужиком. Видел, как он к тебе лапы тянул. Этого мало?

Меня будто бьют по лицу.

— Я… — слова путаются. — Это не то, что вы думаете.

Он фыркает.

— Конечно. Никогда не то. Всегда все не так. А сын, значит, у нас один виноват. Если и оступился, — он бросает тяжелый взгляд на Лешу, — то спросите почему.

Мать тут же подхватывает:

— Ты все время уставшая. Все время недовольная. Все на тебе, да? Работа, больница, муж, теперь и дед… А ему, выходит, нельзя слабым быть? Нельзя тепла захотеть?

— Мама, — вмешивается Леша глухо. — Не надо.

Отец машет на него рукой:

— Тихо. Ты уже накосячил, сиди, — снова смотрит на меня. — Женщина, которая не подпускает к себе мужа, не должна удивляться, что он смотрит налево. Это тебе любой мужик скажет.

Слова вонзаются как иглы.

— Я не, — выдавливаю, хватаю ртом воздух, чувствуя, как кружится от волнения голова. — Я не обязана была… каждый раз… когда он…

Я запинаюсь, не в силах закончить. Губы немеют.

— Ты замуж вышла, — отрезает он. — А не в санаторий. Брак — это не только бегать с утками по больницам и делать вид, что ты святая мученица. Это еще и, — он выразительно машет рукой в сторону дома Романа, — семью хранить, а не чужих мужиков к себе подпускать.

У меня перехватывает дыхание. Я стою, глядя на этих людей, которые еще вчера называли меня золотой девочкой, и никак не могу поверить, что я тут сейчас подсудимая.

— Я два года, — горло сводит.

— Два года она, видите ли, — передразнивает он. — Наш сын всю жизнь вперед смотрел. Учился, работал, хотел ребенка, семью нормальную. И если он, не дай бог, и допустил ошибку, то не просто так. Его до этого довели.

Это «довели» бьет сильнее всего.

Не он сделал.

Его довели.

Мать опускает глаза, шепчет:

— Женщина всегда должна смотреть, что с ее мужчиной.

Я вдруг понимаю, что оправдываюсь. Что уже делаю вдох, чтобы объяснить про уколы, про физиотерапию, про бессонные ночи, про то, как у меня тряслись руки, пока я училась его поднимать с кровати. Как считала копейки, чтобы ему хватило на лекарства.

И в этот момент за моей спиной раздается спокойный низкий голос:

— Хватит.

Роман подходит ближе. Его тень ложится на землю рядом со мной.

— Мужчина сам отвечает за свои поступки, — говорит он ровно.

Отец Леши медленно поворачивается к нему.

— Это ты сейчас кому объясняешь? — хмурится. — Мне?

— Я объясняю тем, кто решил, что имеет право кр-р-ричать на м… женщину, — без прежнего спокойствия говорит Роман. Буквально рычит каждое слово. — И пер-р-рекладывать на нее ответственность за чужую измену.

— Молодой человек, — вмешивается мать. — Это наше семейное дело. Мы разберемся сами.

По спине пробегает дрожь. Я буквально чувствую, как Роман злится.

Боже, только драки мне сейчас не хватало.

Я осторожно тянусь и кончиками пальцев касаюсь его предплечья. Горячая кожа и стальные мышцы вибрирую под моими пальцами.

— Рома… — шепчу, почти не разжимая губ. — Пожалуйста. Не нужно.

Он поворачивает голову, смотрит на меня непонимающе.

— Он инвалид, — выдыхаю признание. — Им… им и так тяжело.

Фраза звучит жалко, но она вырывается сама. Столько лет я оправдывала этим все: и чужие вспышки злости, и свои слезы и усталость.

Роман резко отворачивается от меня и смотрит в сторону машины. По-мужски грубо, не стесняясь, проводит взглядом от коляски в салоне до лица Леши.

— И это, по-вашему, дает право изменять своей жене? — почти рычит он.

Слова падают между нами камнями.

Леша дергается, вжимается в спинку сиденья. Мать вскидывает руку к груди, отец опускает взгляд, челюсть у него ходит из стороны в сторону.

— Роман, — голос сорвался. Я сжимаю его предплечье сильнее. — Пожалуйста. Уходи. Это… это мое дело. Только мое.