Отпуск в лапах зверя (СИ) - Морриган Лана - Страница 17

И от этого внутри завязывается тугой горячий узел.

Стыд смешивается с чем-то запретным, сладким. Это чувство, которое забывается в браке, где два года подряд ты существуешь, а не живешь. Чувство, которое теряется между уколами, пеленками и бесконечными просьбами: подай, посади, помоги, потерпи.

Я вдруг вспоминаю последнюю ночь любви с мужем. Смазанную. Скорее всего, техническую, без чувств и эмоций. Холодную. И здесь, сейчас рядом со мной стоит мужчина, от одного вида которого в груди вспыхивает что-то первобытное.

Он ведет плечами, выпрямляется — мышцы на его животе под кожей натягиваются. И этот маленький жест отзывается во мне так, будто меня кто-то дернул за все нервные окончания разом.

Мне хочется отвернуться, но взгляд не слушается. Он скользит по линии его груди, по крепкой шее, по горлу, где все еще пульсирует ритм после пробежки.

Запах его теплой кожи и утреннего ветра долетает до меня, сбивая дыхание.

В животе рождается знакомое, почти забытое ощущение. Легкое, затем сильнее… ниже. Как будто под кожей вспыхивает медленный жар, тянущий вниз теплой волной. Бедра сами собой чуть сдвигаются, пытаясь избавиться от напряжения, которое растет слишком быстро.

Я не помню, когда в последний раз тело так реагировало на мужчину. Просто на сам факт его присутствия.

Я ощущаю себя живой женщиной!

Роман чуть поворачивает голову, взгляд цепляет меня на мгновение, и этого достаточно. Я делаю едва заметный шаг, совершенно машинально, будто мое тело само знает, куда ему нужно. К теплу, к силе, к ощущению, что я снова дышу полной грудью.

Он замечает движение, чуть наклоняется, будто подтягиваемый невидимой нитью.

— Дай, — говорит тихо.

Забирает у меня кружку. Наши пальцы соприкасаются — снова этот ток, эта вспышка под ребрами, от которой дыхание ломается.

Он поворачивается, чтобы поставить кружку на перила, но она соскальзывает, падает, ударяется о ступеньку, громко звякает, и ледяная вода фонтаном брызжет вниз, обливая нам ноги.

Я нервно смеюсь. Роман резко дергается, подается ко мне. И прежде, чем я успеваю испугаться или понять, что происходит, его ладонь ложится мне на затылок. Большая, горячая. Пальцы крепко охватывают основание моей шеи.

Я замираю.

Он наклоняется ко мне. Медленно. Не торопясь. Так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Оно невероятно горячее.

Между нами остается меньше сантиметра.

И в этот момент дерзко сигналит машина.

Роман резко поворачивает голову в сторону дороги, все еще держа меня за затылок. Сердце, еще секунду назад готовое выскочить из груди, болезненно сжимается.

Кто-то давит на сигнал второй раз.

И я узнаю автомобиль. Темно-зеленый. Подержанный. Родители Леши купили его специально для сына. С большим багажником и задней дверью на полозьях.

Передняя дверь со стороны пассажира распахивается.

Выходит мать Леши. И я прямо вижу момент, когда ее взгляд скользит от машины к дому, к крыльцу, к нам…

К нам.

Ее лицо перекашивает. Сначала удивление: глаза расширяются, губы чуть приоткрываются. Потом все очень быстро меняется: губы сжимаются в тонкую линию, подбородок поднимается, а в глазах холодный ужас, смешанный с отвращением.

Я ощущаю, как рука Романа все еще лежит у меня на затылке. Теплая тяжесть, как напоминание, что секунду назад мужские губы были буквально в дыхании от моих губ.

Меня будто обдают ледяной водой.

Я дергаюсь. Отстраняюсь. Сердце ухает в пятки.

— Кошмар, — шепчу, даже не понимая, что делать.

Ноги становятся ватными. Стыд обрушивается мгновенно. Тяжелой, липкой волной. Я в шортах, растрепанная, красная, как помидор, от смущения и возбуждения, а сейчас еще и от стыда, а напротив свекровь. Женщина, которая еще месяц назад по телефону говорила: «Дашенька, ты держись, ты у нас золотая девочка, ты единственная опора Лешеньки».

Сбоку я слышу низкий, глухой звук. Вибрирующее рычание. Оборачиваюсь, Роман смотрит на машину так, будто готов ее опрокинуть.

Я так растеряна, что не задаюсь вопросом, почему рычание звучит от него.

— Извини, — выдыхаю, не поднимая глаз.

И делаю шаг вниз по ступеням. Потом второй. Каждый шаг дается тяжело. Щиколотки влажные от росы, шорты чуть прилипли к коже.

Пока я иду к калитке, задняя дверь минивэна отъезжает в сторону. Леша сидит внутри, чуть развернувшись в мою сторону. В голове мгновенно вспыхивает. Он позвонил родителям и попросил привезти его ко мне. Неужели он все рассказал?

Из-за руля выглядывает его отец. Тяжелый взгляд из-под густых бровей прожигает меня. Он смотрит с нескрываемым презрением. Конечно, в его понимании невестка, очевидно, не справилась.

Мать выходит ближе к дороге, делает два шага, останавливается, как на линии фронта. Смотрит на меня так, словно я мусор.

— Доброе утро, — выплевывает оскорблением.

— Здравствуйте, — выдыхаю, все-таки открывая калитку чуть подрагивающими руками.

Спиной чувствую присутствие Романа. И от этого мне не легче. Стыд душит. Не только за то, что меня застали вот так. Стыд за крики вчера. За то, что мне было… хорошо с другим. Легко. Свободно.

А там, в машине, сидит человек, с которым я обещала быть и в горе, и в радости.

«Он предал первым, — шепчет где-то внутри злой голос. — Он изменил».

Но другой голос, привычный, выученный годами, шепчет громче: “Он инвалид, Даша. Ты ушла. Ты смеялась с другим. Ты почти…”

Мать Леши делает шаг навстречу, смотрит оценивающе. В ее взгляде столько жалости, сколько я видела раньше только к ее сыну. Жалости и презрения вперемешку.

— Вот как. Значит, ты здесь.

Я машинально поправляю край шорт, хочется, чтобы они были чуть длиннее.

— Я у деда, — говорю тихо. — Мне нужно немного времени.

Я чувствую, как отец Леши фыркает в машине. Слышен легкий щелчок, он выключает двигатель.

Леша сидит в тени салона. Его лицо я не вижу полностью, только профиль. Чуть опущенный подбородок, губы сжаты, глаза — в мою сторону. С расстояния трудно разобрать, но я почти уверена: он плачет или только что плакал.

Лучшая роль в его репертуаре.

— Время, — повторяет его мать. — Время, говоришь. А зачем?

Я сглатываю. Слова застревают в горле.

За спиной вдруг тихо скрипит доска. Слышу глухое, низкое рычание снова.

Я делаю еще шаг к минивэну.

— Здравствуйте, — повторяю уже отцу, потому что по-другому меня не учили.

Он только коротко кивает.

Леша медленно поворачивает голову ко мне. Наши взгляды встречаются. И в этой секунде я чувствую себя грязной до костей. Не потому, что сделала что-то ужасное. А потому, что выгляжу в их глазах именно так.

Жена, сбежавшая к другому.

Жена, которая оставила инвалида.

Может, все это неправда и все намного сложнее. Но сейчас стыд обжигает до онемения.

Я выпрямляю плечи, стараясь не думать о том, как дрожат колени.

— Доброе утро, Леш, — говорю, и голос все равно предательски срывается.

— Нам нужно поговорить, — холодно произносит мать Леши.

Я машинально нахожу ее взглядом.

— Хорошо, — выдыхаю. — Давайте потом? Может…

— Прямо сейчас, — перебивает она. — Мы же не просто так сюда ехали.

На секунду мне кажется, что речь о разговоре наедине. Что она сейчас позовет меня в сторону, будет шептать, давить на жалость, рассказывать, как Леше тяжело.

Но она поворачивается к машине:

— Лешенька, давай, говори. Ты же хотел.

Он остается в салоне, но лицо видно лучше. Глаза покрасневшие, уголки губ опущены, губы подрагивают. Образ страдальца подан на максимум.

— Даша, — он смотрит на меня так, словно я его только что ударила. — Я не понимаю, что происходит.

Я моргаю.

— В смысле? — спрашиваю тихо.

Он опускает взгляд, вжимается в спинку кресла, будто ему больно.

Мать сразу вступает: