Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 9

— Виват гвардия Петра! — закричал Меншиков.

— Виват императрица Екатерина Алексеевна! — подхватили верные Меньшикову люди.

— Виват! Виват! Виват! — орали луженные глотки гвардейцев.

Пьяные от вина и собственной значимости солдаты ревели так, что часть из них тут же срывали на морозе голоса. Но не замечали этого, хрипели, все так же выражая всеобщий психоз.

Они славили Светлейшего князя, не ведая одной крошечной детали: прямо сейчас Александр Данилович висел на волоске от лютой, позорной смерти. Он кричал и смеялся, а ранее по его спине тек холодный пот ужаса.

Еще вчера ныне покойный император грозился повесить Данилыча за чудовищное казнокрадство. Повесить так же страшно, как некогда вздернули князя Гагарина. Переворот и возведение на трон послушной, глуповатой Екатерины были для Меншикова единственным шансом не отправиться на эшафот. И гвардии незачем было знать о липком страхе их кумира. Таком страхе, что заставлял думать о том, чтобы ускорить уход своего «друга».

Тем более что истинную суть происходящего надежно скрывал блеск металла. В неверном свете ночных фонарей и дворцовых люстр ослепительно вспыхивали монеты. Серебряные рубли и тяжелые золотые дукаты щедрой рекой текли из кошелей меншиковских денщиков прямо в подставленные треуголки и бездонные карманы преображенцев. Звон золота надежно глушил голос совести и присяги.

Гвардия осиротела. Буквально за пару часов она лишилась своего грозного, жестокого, но великого Отца. И теперь, словно потерянный, испуганный ребенок, эта вооруженная до зубов толпа мужиков была готова прильнуть к теплой, мягкой груди Матери.

Тем более, к такой груди, о размерах которой по казармам ходили сальные легенды. Петр Алексеевич всегда выбирал себе в фаворитки баб дородных, пышногрудых, таких, чтобы было за что ухватиться сильной царской руке. Словно объемы телес были единственным критерием для подбора спутниц всей его тяжелой жизни.

— Виват Императрице Екатерине Алексеевне! — снова неистово завопил Меншиков, отшвырнув опустевший кубок и выхватывая шпагу из ножен.

Сталь хищно сверкнула. Штыки фузей взвились вверх. Кто-то и выстрелил.

— Виват матушке нашей! — жадно подхватила гвардия.

Офицеры начали обнажать клинки, готовясь принести присягу прямо здесь, в залитом вином и усыпанном золотом коридоре. Всё было кончено. Власть переменилась. Предательство свершилось, облекшись в форму торжества.

Екатерина счастливо засмеялась, поправляя съехавшую на грудь кружевную мантилью. Меншиков победно оскалился, понимая, что его голова останется на плечах.

Уже было много людей и не только в военных мундирах. Карет на подъезде к Зимнему скопилось на протяжении всей набережной Невы и Зимней канавы. Сотни людей прибыли ко дворцу, несмотря на раннее утро. Новости распространялись быстро, словно бы порыв ветра с Финского залива.

И Меншиков ждал именно этого. А теперь… Начинался спектакль. Гвардия уже прокричала нужное, кто умен, тот услышал и понял, куда дует ветер, и что это не порыв, это решение.

Но спектакль нужен… Вот только кто в нем будет главным актером, а кто статистом… Впрочем, пусть желающие зрелищ занимают места согласно положению в новой России. Все сами увидят.

Андрей Иванович Ушаков, глава Тайной канцелярии, стоял в глубокой тени массивной колонны и чувствовал, как под сукном дорогого камзола по спине ползет липкий холодок. Что-то было не так. Слишком уж всё гладко. Идеально выверенный спектакль, в котором ему, главному режиссеру сыска, вдруг отвели роль зрителя в галерке.

Со двора, сквозь морозный январский воздух, долетал нестройный, пьяный рев гвардейских луженых глоток:

— Виват императрице-матушке Екатерине! Виват!

Ушаков брезгливо скривил тонкие губы. Ещё вчера казалось немыслимым, что высший свет, старая аристократия, да и сама гвардия позволят взойти на престол Российской империи не просто худородной девке, а настоящей вавилонской блуднице! Марта Скавронская… Прачка. Подстилка, которую некогда пускали по рукам все, кто заходил в дом пастора Глюка. А теперь — государыня.

Впрочем, кого винить? Ушаков мысленно сплюнул. Всё происходящее сегодня было торжеством и бунтом худородных. Взять хотя бы Алексашку Меншикова. Светлейший князь! А на деле — пирожник, безродный выскочка, прикрывающийся байками о предках из смоленской шляхты. Ушаков слишком хорошо знал цену этой «шляхте» — в Речи Посполитой стоило смерду взять в руки саблю и стянуть с убитого сапоги, как он тут же объявлял себя благородным паном.

— Ваше превосходительство… — хриплый шепот вырвал Андрея Ивановича из мрачных мыслей.

Ушаков даже не повернул головы, продолжая наблюдать за тем, как во дворе, в свете чадящих факелов, преображенцы качают на руках чьих-то офицеров. Праздник победившей преисподней.

— Чего тебе, Гаврила? — бросил он сквозь зубы, всем своим видом показывая, что помощник отвлекает его от мыслей государственной важности.

— Так пасынок ваш, Степан… Он нынче в карауле стоит, у самых дверей государевой опочивальни, — с запинкой доложил Гаврила, переминаясь с ноги на ногу.

Ушаков чуть прищурился. Шестеренки в голове гениального сыщика, еще более гениального приспособленца, который, если история пойдет тем же путем, переживет почти все дворцовые перевороты. И вот мысли зароились в голове, цепляясь за эту деталь. Обида, весь вечер глодавшая его изнутри, вспыхнула с новой силой.

Тридцать тысяч рублей! Тридцать тысяч полновесных серебряных и золотых монет он, Ушаков, влил в эту гвардию, покупая их лояльность для грядущего переворота. Из своего, между прочим, кармана, а не из казны Светлейшего! А в итоге этот краснобай Меншиков вышел на крыльцо, рыкнул, сверкнул очами, бросил пару горстей меди — и гвардия уже готова рвать зубами любого, на кого укажет перст Алексашки. Ушаков чувствовал себя фигурой, которую просто смахнули с шахматной доски в самый разгар партии.

— И что Степан? — процедил Ушаков, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Меншиков час назад вышел к Совету, пустил слезу и объявил, что государь помер. Но отчего лейб-медик Блюментрост до сих пор не вынес свидетельство? Отчего Феофан Прокопович торчит там, хотя Светлейший клялся, что архиепископ ушел в свою обитель молиться об упокоении? Что там происходит, Гаврила⁈ Иди и выведай!

— Так не выйдет, ваше превосходительство, — виновато развел руками помощник. — Молчит Степан, как сыч на морозе. Я ж уже подходил, вызнавал. Зенки вытаращил, трясется весь, а слова не проронит. Там страху на них нагнали — жуть.

Ушаков резко обернулся. Глаза его сузились. Если уж его собственный пасынок боится сказать слово главе Тайной канцелярии — значит, за дверями спальни Петра творится нечто выходящее за рамки простого Дворцового переворота.

— Виват матушке! — снова раскатисто ударило со двора.

— Кто ужаса нагнал на Степку? Ты же знаешь его, что скрыть ничего не сподобится он, — резко говорил Ушаков.

«Пора брать игру в свои руки, пока Алексашка не отрубил мне голову чужими», — решил Ушаков.

Он запахнул камзол и двинулся к боковому входу в малый Зимний дворец. Андрей Иванович шел как тень, бочком, скользя вдоль ледяной каменной кладки стены. Ни единого лишнего движения, взгляд опущен — всё для того, чтобы слиться с архитектурой, не привлечь внимания подвыпивших офицеров и не поймать ничей ответный взгляд.

У самых резных дверей государева крыла путь ему преградила сталь.

Два дюжих преображенца, дыша перегаром и морозом, слаженно скрестили тяжелые фузеи с примкнутыми штыками прямо перед грудью Ушакова.

— Не велено, — рявкнул один из них, даже не пытаясь отдать честь. — Светлейший князь приказал ни единой души не пущать!

— Забыли, черти, с чьей руки кормитесь⁈ — взбеленился Ушаков. — Али не я раздвал серебро и злато?

Внешне он пылал гневом, но внутри оставался холоден как лед. Это была идеальная актерская игра. Его цепкая, фотографическая память тут же выдала нужную картинку: этот самый сержант, что сейчас держит штык у его груди, час назад подобострастно гнулся перед Меншиковым, пряча в обшлаг рукава блеснувший золотой рубль.