Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 7

К этому моменту я уже, тяжело шаркая больными ногами, проковылял до своей огромной постели. Я тяжело опустился на свежие простыни, которые, профессионально и относительно спокойная, служанка еще даже не успела до конца заправить. Сидя на краю кровати, я снизу вверх посмотрел прямо в глаза двум преображенцам.

— А теперь ответь мне прямо, Апраксин, — мой взгляд стал тяжелым, сверлящим. — Готов ли ты ничего не рассказывать о моем внезапном исцелении и о том, что здесь будет происходить, своему отчиму?

Вопрос был отнюдь не праздным. Я бы с куда большим удовольствием оперся сейчас на ружья простых, безродных гвардейцев. Но гвардия, как я уже понимал из памяти Петра, к концу его правления начала стремительно гнить, превращаясь в сборище надменных сибаритов и интриганов-карьеристов. Недаром здесь, в личной охране, сплошь и рядом терлись сынки и пасынки виднейших, богатейших персон Российской империи.

— Готов, Ваше Величество… — Апраксин нервно сглотнул, кадык на его шее дернулся. — Но смею надеяться, что Андрей Иванович Ушаков, воспитывающий меня как родного сына, никаким умыслом не проявит себя против престола Российского…

«Временный человек. С такими не по пути», — с холодным расчетом подумал я.

В его глазах металось слишком много сомнений. Сейчас — да, он клянется и божится. Но я был абсолютно уверен: как только могущественный Ушаков, глава Тайной канцелярии, как следует нажмет на своего пасынка, этот красавец расколется пополам. Расскажет всё под видом «великой и гробовой тайны только для…»

Вот только деваться мне было некуда. Нужно было играть теми картами, что сдали. Потом будем или заново сдавать, или меня правила игры.

— Куда ушел Прокопович, знаете? — резко спросил я, больше не обращая внимания на их клятвы верности.

Пусть пока думают, что если я прикажу — они и в гроб со мной лягут. А что будет потом — посмотрим. Великие тайные дела не терпят лишних ушей. Как говорится, что знают двое — знает и свинья.

— Так он молиться в соседняя зала, — вдруг раздался скрипучий, с сильным немецким акцентом голос.

И ответил мне не кто-то из гвардейцев.

Из-под тяжелого балдахина кровати, прямо между моих раздвинутых ног, неожиданно высунулась всклокоченная голова в съехавшем набекрень, пыльном парике. Человек выкручивал шею под совершенно неестественным углом, только чтобы снизу вверх заглянуть мне в глаза. Это был лейб-медик Блюментрост.

— Вылазь оттуда, стервец, — сплюнув, сквозь зубы повелел я, с трудом сдерживая желание пнуть его сапогом.

С превеликим удовольствием улыбаясь во все свои оставшиеся, желтые от табака зубы, Блюментрост со скрипом суставов и старческим кряхтением выполз из-под кровати на четвереньках. Отряхивая бархатный камзол, он тут же повернулся к замершей в углу девке.

— Ти пльёхо убирайтса! Пыль! — раздраженно высказал он претензию служанке, тыча испачканным пальцем в пол.

— Сейчас тебе тряпку дам, — сказал я и Блюментрост, понимая, что угроза не для красного словца, что я могу заставить его мыть полы, замолчал.

Правда просил еще один взгляд на поломойку. Видимо, надышался там, под кроватью, зловониями и пыли наглотался.

Служанка ничего не ответила. Девка вообще казалась бесплотной тенью, механизмом, исполняющим заложенную функцию. Глаза ее были пусты. Она явно не хотела ни слышать, ни понимать того хтонического ужаса, что разворачивался в опочивальне покойного царя.

Прошло около пяти мучительных минут. За это время я, сцепив зубы от жгучей, режущей боли, еще раз опорожнил воспаленный мочевой пузырь в серебряную судно и сменил уже третьи исподние портки, промокшие от холодного пота и не только. Но стало сильно легче. Похоже, что я даже могу попить воды не страшась, что точно умру.

Именно в этот момент тяжелые дубовые двери дрогнули, и в комнату неслышным шагом вошел Феофан Прокопович.

В полумраке свечей казалось, что его огромная, черная с сединой борода живет своей, отдельной жизнью, шевелясь на груди. Высокие створки окон были распахнуты настежь, двери в коридор тоже приоткрыли, чтобы выгнать запах смерти. Внутри огромного помещения гулял стылый, злой петербургский сквозняк, трепля пламя в канделябрах. Но именно от этого лютого февральского мороза моему горящему, задыхающемуся телу становилось хоть немного, но легче.

— Всем выйти вон! — хриплым, ломающимся басом приказал я, с трудом отрываясь от подушек. — Стоять у дверей. Никого не впускать. И никому — ни единого слова. Если кто хоть пискнет о том, что здесь видел… я вас даже не четвертую. И не на кол посажу. Я с вас живых шкуру спущу своими собственными руками, клянусь Господом.

Кто бы другой так угрожал, можно было бы подумать, что образно сказал. Но не Петр Великий. Он мог. Может ли и сейчас? Не знаю. С волками жить — по волчьи выть. Смогу и я, если только это будет рациональным. Но сперва выжить нужно.

Я тяжело обвел застывших преображенцев потемневшим от боли взглядом, убеждаясь, что угроза достигла цели, и тут же смягчил тон:

— Ну а если всё пройдет так, как мне надобно — осыплю серебром и золотом так, что внукам вашим хватит. Пошли вон.

Древний, как сам мир, но безотказно действенный прием: с одной стороны — напугать до животного ужаса, с другой — пообещать немыслимые блага. Гвардейцы, пятясь и кланяясь, словно перед языческим божеством, бесшумно скрылись за тяжелыми дубовыми дверями. Блюментрост, что-то бормоча по-немецки, выскользнул следом, утащив за собой и насмерть перепуганную портомою. А они смотрятся вместе, особенно после того, как медик измарался под кроватью.

Мы остались в полумраке опочивальни вдвоем с Феофаном Прокоповичем.

Архиепископ Новгородский, первый советник Империи в духовных делах, смотрел на меня не мигая. В его умных, глубоко посаженных глазах читалась сложная гамма чувств. Так мог смотреть только потрясенный отец на вернувшегося с того света блудного сына. Или, что было куда точнее, гениальный учитель — на своего лучшего, но непредсказуемого ученика, сотворившего невозможное чудо.

— Как? — только и выдохнул священник, делая медленный шаг к кровати.

— А если скажу правду, владыко, — скривив пересохшие губы в подобии усмешки, ответил я, — поверишь ли?

— Сие зависит от того, что именно ты скажешь, государь, — тихо ответил Феофан.

Он подошел вплотную. Его рука с длинными, сухими пальцами медленно протянулась ко мне. Словно желая окончательно удостовериться, что перед ним живой человек из плоти и крови, а не присланный дьяволом морок или злой дух, Прокопович с силой ткнул указательным пальцем в мое обнаженное, покрытое липким потом плечо. Палец уткнулся в твердую, горячую мышцу.

Я поморщился, но не отстранился.

— Владыко, ты же не слепец и прекрасно понимаешь, что сейчас происходит там, за этими стенами. Сам Меншикову на то указывал… — я кивнул в сторону запертых дверей, тяжело дыша

— Ты слыхал разговоры? — удивился священник. — Тогда без крови не обойдешься. Наговорили бесовские те настолько, что мне ночь молиться, но их скверну не отмолить от себя, как измазался в навозе.

— Да, ведаю я, что черти уже слетелись делить мое наследство. Я им живой больше ни к чему. Они уже сделали свои ходы. Ходы, после которых точно знают: если я встану с этого ложа, я отправлю их всех на плаху. Без раздумий.

— Да и пусть эти Иуды горят в Геене огненной! — вдруг с неожиданной яростью прошипел Прокопович, и его борода гневно вздрогнула, словно подтверждая возмущение хозяина. — Так чего же ты медлишь, государь? Чего не призываешь верных генералов своих? Почему не крикнешь Гвардию, чтобы вошли, увидели тебя во здравии и защитили престол⁈

Я посмотрел на него со снисходительной горечью.

— Думаешь, Феофан, в той самой Гвардии прямо сейчас, в эту самую минуту, не найдется ни одного купленного ублюдка, который выстрелит в меня по наущению Меншикова или кого-то другого из «птенцов моих», в воронов превратившихся? — я саркастически хмыкнул, но тут же захлебнулся кашлем. — Да, потом Светлейший Александр Данилович самолично, с картинным гневом, прирежет этого стрелка на месте как изменника. Но дело будет сделано. И я помру окончательно. Считай, что у меня и без того прямо сейчас одна нога стоит на небесах, а другая скользит по земле. Одно неверное движение — и я труп.