Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 35

— Нынче… нынче всё будет иначе, — хрипло, сглотнув ком в горле, произнес я, отстраняясь. Я взял их за руки и усадил за малый стол у окна.

Там уже возвышались горки сладостей. В этом времени «конфектами» называли вообще всё: от засахаренных фруктов и леденцов до того, что впоследствии назовут изысканными пирожными. Перед их приходом я потребовал принести в кабинет абсолютно всё сладкое, что только можно было найти на дворцовых кухнях и в кладовых.

А учитывая тот факт, что моя драгоценная, ныне опальная женушка Екатерина Алексеевна была маниакальной сладкоежкой и ни в чем себя не ограничивала, поедая сахар едва ли не пудами — сладостей во дворце хватало с избытком.

Петр Алексеевич, затаивший справедливую обиду, проигнорировав марципаны, не отрываясь смотрел на свою сестру. Выглядящая не по годам мудрой, она явно была для молодого Петруши непререкаемым авторитетом, матерью и единственной защитой в этом враждебном мире. Они были круглыми сиротами. Их родная мать умерла сразу после родов Петра. А отца…

Отца убил дед. Так уж получалось, что по факту, своими собственными руками, я — точнее, прошлый владелец этого грузного тела — уничтожил своего же сына. И как не обращался я к памяти реципиента, и не понял, насколько все же приговор Алексею был справедлив.

Нет, там было за что пожурить сына, может отправить пожить в каком имении под Петербургом. Вот только не казнить, точно. Его удавили… Когда я пребывал во Гневе, сделали это.

— Жить теперь будете подле меня. Во дворце. Ни в чем нужды не зная, — сказал я, и тут же внутренне поморщился.

Нужно было срочно учиться разговаривать с ними мягче. Мой голос, привыкший отдавать команды полкам и рубить головы на плахе, прозвучал тяжело и глухо. Словно я не опеку предлагал, а зачитывал им смертный приговор.

Мальчишка вздернул подбородок. Его глаза потемнели.

— Это ты убил моего отца? А бабушку мою запер в монастыре? — ледяным, звенящим голосом спросил Петр, бросая мне в лицо самое страшное обвинение.

— Петруша, нельзя! Молчи, я же тебя просила! — в панике зашептала Наталья, вцепившись тонкими пальчиками в рукав брата.

Ее губы задрожали, она смотрела на меня с неподдельным, парализующим испугом, ожидая, что сейчас император взорвется яростью.

— Нет. Я не убивал своего сына, — медленно, разделяя каждое слово, ответил я.

И в этот момент я даже сам не знал: соврал я сейчас, или сказал правду? Исторический парадокс бился в моем мозгу. Ведь юридически, в сознании прежнего Петра, он сына не убивал. Он судил и казнил государственного преступника, наследника Российского престола, который предал этот самый престол и сбежал к врагам.

А еще где-то глубоко на подкорке билось убеждение, что царевича Алексея попросту оклеветали, подставили те самые вельможи, что сейчас делили власть. Да, если бы сам Алексей вдруг не показал себя таким строптивым, не стал бы в открытую перечить отцу, публично упрекая его во всех грехах…

Я тяжело вздохнул. Впрочем, за какими бы красивыми государственными формулировками, высшими смыслами и интересами империи я сейчас ни прятал это детоубийство — преступление свершилось. И теперь я считал своей первостепенной задачей провести хоть какую-то работу над ошибками. Искупить этот страшный проступок прошлого хозяина тела.

— Я накажу тех, кто по-настоящему убил моего сына и вашего отца, — глядя прямо в немигающие глаза мальчика, пообещал я. — Я уже разбираюсь с этим. И наказываю их. Страшно наказываю.

Я не стал ждать ответа. Просто подошел к замершей Наталье, бережно поцеловал ее в макушку, в густую копну темных волос. Затем скупо, по-мужски, обнял напряженного внука за худые плечи и, опираясь на трость, вышел из-за стола, оставляя их одних.

— Я уйду. Ешьте, пейте. Вернусь к вам, — сказал я.

Пусть обсудят произошедшее. Пусть поплачут, если нужно. Что-то мне настойчиво подсказывало, что за годы страха и одиночества эти двое детей создали для себя свой собственный, закрытый мирок, в котором существуют только они вдвоем. И я надеялся, что мудрая Наталья, которая, по всей видимости, решила принять за благо мое стремление исправить ошибку, сможет подобрать правильные слова. Она как-то убедит Петра дать мне шанс.

Пока это были только слова. Пустой звук. Но на деле… со временем он обязательно проникнется тем, что я намерен принимать самое активное, жесткое и покровительственное участие в его судьбе.

Он — наследник. И тут я никуда не денусь. Да и не хочу. Пока наследником объявлю Петра, может не сразу. Еще нужно позаниматься с мальчиком, понять, не закладываю ли я мину под Россию. Но если можно воспитать, если еще не поздно, думаю заняться этим вплотную.

Я вышел. Тут же, в приемной, небольшом холле рядом с двумя комнатами, стояли разные придворные. Причем, что удивило, большинство женщины. Наверное, их мужья не выдерживают стоять под моей спальней долго и даже без надежды, что я выйду.

Я прошел мимо, только бросив свой взгляд на это собрание. В соседней комнате, наконец-то, оборудовали мой кабинет. Туда я и направился.

Не так как хотелось мне, все было тут, не было добротного стола с шуфлятками, шкафов не было, по крайней мере такого как могли бы быть в офисе. Огромный голландский шкаф не в счет. Он был неуместным и вызывал эстетическое раздражение. В свою рабочее место у императора должно быть и оно обязано стать показательным для всех тех кто зайдёт сюда.

Вот где голова империи, а может одномоментно и ее сердце. Так что все будет тут идеально.

В кабинете копошился Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

— Вразумел ли ты, Алексей Петрович, что такое номенклатура дел? — спросил я Бестужева, который при моем появлении застыл у большого, но самого что ни на есть простого, лишенного всяких украшений дубового стола.

В иной реальности канцлер Российской империи, а ныне просто мой секретарь, смотрел на аккуратно разложенные кожаные папки с таким выражением лица, будто баран впервые увидел новые, свежевыкрашенные ворота. Я усмехнулся одними губами. Да, такого системного, канцелярского порядка, какого я сейчас требовал в своих делах, никто в этом времени предоставить просто не мог.

У них тут всё в кучу: государственные акты, челобитные, счета за пеньку и списки казненных. Я должен иметь порядок в бумагах. Только так можно эффективно работать. По крайней мере, человеку моего склада ума. Ну что ж, будем учить хотя бы ближний круг. Глядишь, как круги по воде, этот опыт переймут и другие ведомства.

— Ваше императорское величество… дозволено ли мне будет обратиться к вам? — вдруг разрушил тишину кабинета Бестужев.

Я удивленно вскинул бровь. Этот человек до сей минуты был здесь лишь бледной тенью, предметом мебели, бездушной пишущей машинкой, фиксирующей мои мысли. И вдруг — подал голос.

— Ну, дозволяю. Говори, — медленно произнес я, опираясь на трость.

«Рискует здоровьем. И моим терпением», — тут же рефлекторно подумала моя параноидальная чуйка.

— Ваше величество… Те листы бумаг с указами, что вы изволили продиктовать и подписать за последние дни… Ни один из них не исполняется, — тихо, но твердо произнес Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Выпалив это, он даже зажмурился на какую-то долю секунды, видимо, всерьез рассчитывая, что прямо сейчас тяжелая императорская трость с размаху опустится ему на темя.

— Причина? — я мгновенно подобрался, чувствуя, как внутри стягивается тугая пружина холодной злости.

— Так… никого ж нету в коллегиях. Тех, кто к вам лично вхож в опочивальню да в кабинет — те службу несут. А более — никто, — развел руками Бестужев, видя, что бить его пока не собираются. — Чиновники и дьяки по домам сидят. Выжидают.

Меня словно обухом по голове ударили. Я всё ломал голову: кто мой самый главный враг здесь? Кто вообще может составить реальную конкуренцию самому императору? А враг оказался куда банальнее — саботаж и паралич системы.

С чего я вообще взял, находясь в своем наивном заблуждении человека из будущего, что раз царь подписал указ-то, он уже должен автоматически исполняться? Я привык думать, что государственная машина работает как часы. Где бы я не работал, получалось достаточно быстро понять проблемы в исполнении. Тут что-то нет…