Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 34

— Взять ее. И вытрясти всё, — мой голос прозвучал неестественно ровно, даже буднично, но в звенящей тишине кабинета он хлестнул, как кавалерийский кнут. — И в этом кувшине вода может быть отравленная отравленная. И эта тварь об этом знает.

Только стала приходить в себя Авдотья, как услышала мои слова и тут же, словно из нее рывком выдернули невидимый стержень, служанка рухнула. Прямо туда, коленями на испачканный паркет, в рассыпанную гречку и куски жареной печени с луком. Она судорожно дернулась, закатила глаза так, что остались видны лишь белки, и с глухим стуком завалилась на бок, теряя сознание от нахлынувшего животного ужаса.

Два дюжих гвардейца из наружного караула, не церемонясь, жестко подхватили обмякшее тело подмышки и, волоча ее по полу, словно куль с тряпьем, потащили прочь в коридор.

Я повернулся к помертвевшему дежурному офицеру. На лбу Апраксина выступила испарина — он прекрасно понимал, чья голова сейчас висит на волоске за такой промах в охране.

— Апраксин… твой же отчим Ушаков? — я сделал к нему шаг, глядя в упор, прямо в расширенные от страха зрачки. — Всё, что она знает, каждое имя, которое она прячет в своей дурной башке — я должен узнать. Не позже, чем через час. Иначе в пыточную пойдешь ты. Исполнять!

— Слушаюсь, ваше императорское величество! — сглотнув, выпалил обрадованный Апраксин, развернулся на каблуках и исчез за дверью.

Тяжелые дубовые створки глухо захлопнулись. Я остался один.

В воздухе всё еще висел аппетитный, домашний запах жареного лука и мяса, но теперь к нему стойко примешивался ледяной привкус чужой ненависти и близкой смерти. Я медленно подошел к столу и снова уставился на то место, где стоял графин. Новый уже, но опять же, возможно отравленный. Вода в нем казалась кристально чистой, искрящейся в свете канделябров. Смерть во дворцах всегда рядится в невинные, изящные одежды.

— Охранники, мать их… А то, что в комнате теперь может быть много яда и не подумали? — сказал я, пиная ногой кусок печенки.

Нужно было остановиться, выдохнуть и очень крепко подумать. Вычислить, кто именно начал двигать фигуры на этой доске, играя против меня.

Казалось бы — я Император Всероссийский. Самодержец. Вершина пищевой цепи в этом огромном, неповоротливом государстве. Но прямо сейчас параноидальная чуйка вопила в полный голос, да и холодный логический разум вторил ей, убедительно доказывая: считать себя в полной безопасности я не могу. Толстые каменные стены дворца, верные полки и сотни рослых гвардейцев у дверей абсолютно бессильны против одной запуганной или подкупленной кухарки с щепоткой мышьяка в кармане.

Я оперся костяшками пальцев о столешницу, чувствуя, как внутри закипает глухая, темная злоба.

Кто еще так сильно расстроился от того факта, что я выжил после недавней болезни? Кто настолько отчаялся, загнан в угол или, наоборот, вконец обнаглел от собственной безнаказанности, что готов пойти ва-банк? Кто решился покуситься на самое, мать его, святое, что только есть в этой, повязанной на сакральности власти империи?

На мою жизнь?

Петербург. Зимний дворец.

30 января 1725 года

Сегодня день прям очень насыщенный. За полночь, я в трудах. Выданные мной распоряжения позавчера, вот, только сегодня исполняются. Казалось, что уже можно ложиться спать, даже нужно, а я работаю. Однако то, что сейчас происходило назвать работой может только такой черствый человек, как я. Хотя и черствость что-то отступает, выпячивая наружу неведомое… человеческое.

Я стоял, опершись обеими руками о массивный дубовый стол, и молча смотрел на этого маленького волчонка. Мальчишка лет десяти, не больше, исподлобья зыркал на меня. В его светлых глазах плескалась такая концентрированная, недетская ненависть, что, казалось, дай ему сейчас в руки кинжал — он не раздумывая кинется на меня и всадит клинок прямо в горло.

Тут же была и моя внучка.

Наталья в свои десять лет выглядела пугающе взрослой. Ублюдочная мода восемнадцатого века, заковывавшая детей в жесткие корсеты и тяжелые парчовые платья, делала ее похожей на фарфоровую куклу, маленькую копию взрослой фрейлины. Но куклой она не была.

У нее было узкое, породистое лицо с тонкими, аристократичными чертами, доставшимися от матери-немки из древнего рода Вельфов. Бледная, почти прозрачная кожа, на которой резко выделялись темные дуги бровей. Но главное — это были ее глаза. Не по-детски серьезные, глубокие, с затаенной печалью и настороженностью загнанного зверька. В этих глазах читался ум, совершенно не свойственный ее возрасту.

Она стояла идеально прямо, сложив тонкие ручки на животе, и смотрела на меня в упор. Без слез, без страха, но с инстинктивной готовностью в любую секунду заслонить собой брата. В ней чувствовалась стальная, скрученная пружина. Маленькая женщина, вынужденная стать матерью своему брату в этом змеином гнезде, где каждый первый вельможа спал и видел, как бы использовать сирот в своей игре.

Если в Наталье преобладала холодная немецкая стать, то мальчишка был пугающе красив какой-то ангельской, почти девичьей красотой. Светло-русые, вьющиеся крупными кольцами волосы (обошлось без пудреного парика), нежный румянец на щеках, изящный, тонко вылепленный нос и огромные, ясные глаза. Он был одет в богатый камзольчик из синего бархата с кружевным жабо, которое уже успел где-то слегка помять — выдавая непоседливую мальчишескую натуру.

Но сквозь эту хрупкую, картинную внешность херувима уже сейчас, как острые камни сквозь весенний снег, проступала дикая романовская порода. Упрямый, тяжеловатный подбородок — точно такой же, как тот, что я сейчас видел в зеркале. Капризно изогнутая линия губ. В его взгляде, метнувшемся на меня, страх перед грозным дедом-тираном мешался со скрытым, пока еще неосознанным высокомерием принца крови. Волчонок. Красивый, избалованный, недолюбленный и смертельно опасный в будущем волчонок.

Они стояли передо мной — темноволосая, строгая девочка-старушка и золотоволосый, нервный мальчишка. Последняя законная кровь империи.

Взяв трость, я медленно, стараясь не делать резких движений, обошел стол и приблизился к нему. Глухой стук дерева о паркет гулял по притихшему кабинету. Я склонился, протянул руку и пальцами осторожно приподнял упрямый подбородок мальчишки, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Затем перевел взгляд на стоящую рядом с ним родную сестру. Наталья Алексеевна вытянулась по струнке. В свои юные годы она выглядела слишком серьезной и по-женски измученной.

Как может быть усталой женщина, всю себя посвящающая воспитанию ребенка. Уволить к чертовой матери всех нянек и мамок, которые занимаются воспитанием этих детей. Они же предоставлены сами себе и живут в своем мире на двоих.

Я не знаю, что в этот момент на меня накатило. Трудно понять, откуда вдруг взялись эти пронзительные, сбивающие дыхание эмоции. То ли остаточная память тела самого Петра Великого прорвалась сквозь мою броню, то ли просто человеческая жалость ударила в голову…

Но я бросил трость. Она с грохотом покатилась по полу. Я просто сгреб в охапку этих двух замерших от ужаса сирот и крепко прижал их к своей груди. В носу предательски защипало, я ощутил, как на глаза наворачиваются горячие слезы.

Так мы и стояли. Я обнимал их, чувствуя, как загнанно бьются два маленьких сердца под дорогим бархатом. Наталья, моя внучка, боязливо, очень медленно, словно ожидая удара, всё же подняла худенькую ручку и неуверенно положила ее мне на плечо. А вот Петруша не сдался. Он стоял как деревянный солдатик, с опущенными вдоль туловища руками, до побеления костяшек сжимая свои маленькие кулачки.

Внезапно в абсолютной, звенящей тишине кабинета послышалось отчетливое шмыганье носом. Это не выдержал один из рослых, закаленных в боях гвардейцев Преображенского полка, стоявших у дверей — тех самых, что и привели ко мне Петра Алексеевича. Здоровенный детина, наверняка рубивший шведов и гонявший в хвост и в гриву персов, сейчас стоял навытяжку, смотрел в потолок и пытался незаметно смахнуть покатившуюся по усатой щеке слезу.