Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 30

Я подошел к нему снова, но на этот раз без агрессии. Взгляд мой стал холодным и расчетливым.

— Ты возьмешь с собой лучших инженеров, которых сможешь найти. Ты построишь там не просто остроги, а современные крепости. Артиллерию я тебе дам — ту, что ты сам закупал, самую лучшую. Джунгары? С ними веди тонкую игру. Обещай им союз против цинцев, но не давай им сесть себе на шею. Цинскому императору передай: Россия возвращается к своим берегам. И если они захотят войны — они её получат, но на моих условиях.

Я сделал паузу, вглядываясь в его лицо. Растерянность в глазах Меншикова постепенно сменялась чем-то другим. В нем просыпался старый авантюрист, тот самый «Алексашка», который начинал с продажи пирожков и закончил возведением городов. Масштаб задачи его пугал, но и пьянил. Дать ему Нерчинск — это всё равно что дать голодному волку целое стадо, но привязать волка на очень длинную и прочную цепь.

— Инструкции по сельскому хозяйству и постройке укреплений я дам позже, — продолжил я. — Ты получишь их перед отъездом. А теперь — вон. С глаз моих. Пока я не передумал и не решил, что кол — это всё же более надежный инструмент управления. Ты решаешь, Алексашка. Жизнь? Но отдать наворованное. Смерть?

Меншиков низко поклонился, показав удивительную гибкость и растяжку. На этот раз в его движении было меньше театральности и больше тяжелого осознания реальности. Он пятился к двери, не смея повернуться ко мне спиной.

— Умру за тебя, мин херц. Но исполню волю твою, — обречённо сказал Меньшиков.

Когда дверь за ним захлопнулась, я буквально рухнул в кресло. Сердце колотилось где-то в горле.

— Суворов! — крикнул я, не узнавая собственного голоса.

Василий вошел мгновенно. Его лицо было бледным, он явно слышал часть разговора.

— Готов служить, ваше императорское величество.

— Меншикова под домашний арест. Никаких встреч. Никаких записок. Как начнет говорить, доложить мне. Не бить более. Так и передай в Тайную канцелярию. Ты лично проследишь.

Я посмотрел на воду с лимоном, которую мне уже успели принести. Прозрачная жидкость казалась мне сейчас жидким пламенем.

«Значит, Амур, — подумал я, закрывая глаза. — Если Меншиков сделает невозможное, у России появится шанс на столетие раньше стать великой тихоокеанской державой. А если нет… что ж, по крайней мере, он умрет далеко отсюда, не мутя воду в столице».

Но сейчас меня волновало другое. Кто-то в этом дворце решил, что Петр Алексеевич зажился на этом свете. И этот «кто-то» всё еще был здесь, прятался за портьерами, улыбался в поклонах и, возможно, уже готовил новую порцию яда.

Паранойя? Нет. Это была обычная операционная среда для аудитора, попавшего в самый коррумпированный и опасный «холдинг» в истории. И я собирался провести в нем полную зачистку. Сначала — физическую, а потом — кадровую.

Финский залив

30 января 1725 года

Два искренне ненавидящих друг друга человека стояли посреди бескрайнего ледяного поля, которым сейчас являлся замерзший Финский залив. Вокруг них колыхалось море повозок, саней и людей. Лошади тревожно всхрапывали, пуская из ноздрей густой пар. Дворовая челядь, охрана, откровенно крепостные мужики в тулупах — все эти люди переминались с ноги на ногу на колючем морозе. Казалось, по льду переселялся целый народ.

И вот посреди этой толпы, в центре кольца из саней и лошадиных крупов, стояли двое. Они не обращали внимания на гвалт. Они смотрели прямо в глаза друг другу.

— Бумаги! — не отворачивая взгляда и даже не моргая, хрипло потребовал Ушаков.

Ветер трепал полы его плотного плаща, но Андрей Иванович не показывал того, что продрог.

Петр Андреевич Толстой сухо усмехнулся. Он медленно, с демонстративной ленцой завел руку за спину. Стоящий позади слуга тут же вложил в его ладонь тугую кожаную папку, набитую плотными листами документов.

— Ну, держи, — с той же кривой усмешкой произнес старик, протягивая бумаги относительно молодому собеседнику.

В этом жесте скользила древняя, первобытная символика. Словно старый, одряхлевший вождь, которому перестали благоволить боги удачи, передавал свое копье молодому, матерому и голодному охотнику.

— Служи, Андрей Иванович. Но служи России. Отечеству нашему. И помни, что на одном-единственном человеке матушка Русь стоять не может. У нее опор поболе должно оставаться, — ровным, наставительным тоном произнес старый охотник, глядя на молодого.

Ушаков не слушал крамольные речи. Начиналась метель. Поземка уже мела по льду, а порывы ветра бросали в лица людей мелкие ледяные осколки, секущие кожу до красноты. Решать нужно быстрее. И Андрей Иванович, игнорируя стужу, жадно перехватил папку и принялся торопливо листать документы, защищая их от ветра полой плаща.

— Здесь всё? — резко спросил Ушаков, вскинув глаза.

Толстой медленно покачал головой. Так старик осуждающе смотрит на суетливого внука: мол, я тебе здесь душу открываю, науку ценную преподаю, а ты не ценишь, всё торопишься.

— Всё, — коротко и глухо ответил Толстой. — Токмо и послушай меня…

— Да знаю я, Петр Андреевич, что ты хотел бы установить такую власть, чтобы советники управляли. Знаю…

— И что?

— А, ничего… Для тебя уже точно ничего, — хищно усмехнулся Ушаков.

Он, все еще уделяя больше внимания тому, чтобы ветер не вырвал из рук драгоценные листы, едва заметно кивнул. Так нынешний глава Тайной канцелярии подал знак своим людям. Одно короткое движение. Он сделал это небрежно — будто раньше никогда не клялся в верности и не был цепным псом того самого старика, что сейчас стоял напротив. Одним жестом он решил судьбу своего учителя.

— Ты обещал! — нечеловеческим, сорванным звериным криком взвыл Толстой.

С его лица мигом слетела маска философского спокойствия. Он слишком хорошо знал эту кухню и прекрасно понял всё, что сейчас произошло. Андрей Иванович Ушаков, нынешний глава Тайной канцелярии, только что подписал ему смертный приговор. Ему и всей его семье. Хотя семью, скорее всего, просто сошлют в кандалах туда, куда Макар телят не гонял. Сибирь большая.

Верные слуги Толстого, не дожидаясь приказа, насмерть сцепились с людьми Ушакова, когда те начали обнажать клинки и достали пистолеты. Лед под ногами захрустел от тяжелых сапог. В первые секунды было даже непонятно, чья берет — звенели клинки, люди с хрипом валились на промерзший наст. Но тут подоспел засадный полк.

Из-за заснеженных ледяных торосов, расположенных слева от толстовского каравана, лавиной выскочили конные гайдуки. Нереестровые казаки, которых в последнее время всё больше появлялось в Малороссии. Снег веером летел из-под копыт их лошадей. Они врезались в толпу безжалостным клином. Сабли сверкали в сером зимнем воздухе, разрубая людей от плеча до груди. Они рубили всех мужчин подряд, а женщин сбивали с ног таранными ударами лошадиных грудей, проходя сквозь караван без сожалений и сомнений.

Два бойца «молодого волка» быстро обезвредили ближайшего к Петру Андреевичу слугу.

А в это время Андрей Иванович Ушаков уже шагнул вплотную к Толстому. Жестким рывком он сорвал со старика соболиную шапку вместе с париком, обнажив седую голову под бьющим снегом. Схватил за воротник кафтана, рванул на себя и с силой приставил узкое лезвие ножа к пульсирующей шейной жиле.

— Поверь, Петр Андреевич, тебе даже будет так лучше. Умереть от моей руки, быстро и безболезненно, чем сгнить от пыток в царских казематах на дыбе, — зашептал Ушаков, словно бы торопливо оправдываясь перед своим учителем.

— Нет, не так… На дыбе я бы многое сказать и про тебя.

В этот самый последний момент где-то на дне его души действительно шевельнулись подголоски признательности за всю ту жестокую науку, которую преподал ему Толстой. У главы Тайной канцелярии появилось тягучее, не совсем понятное ему чувство неправильности происходящего.

Но Ушаков был профессионалом. Он умело, одним волевым усилием потушил эти жалкие угольки совести, что не позволяли сделать последнее движение кистью. А еще… Страх. Животный страх, что Толстой, если начнет говорить, то может сказать такое, что и Ушаков рядом на дыбу взойдет. Зачем такие риски?