Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 29

— Не вздумай мне врать, что твой человек стрелял в меня не по твоему приказу! Хотел ты меня, сволочь, убить, насквозь тебя вижу, гниду казематную… Хочешь жить? Хочешь, чтобы дети твои не по миру пошли, а существовали достойно? Чтобы дочь твою я замуж выдал, а не в монастырем пожаловал, да самым строгим, Суздальским? Тогда сделаешь всё, что повелю. Из кожи вон вылезешь, а сделаешь!

Я сжал кулак прямо перед его носом. Внутри меня бушевал первобытный, праведный гнев. И нет, это не было эхо сознания покойного Петра Алексеевича — тот лишь оставил мне свои тени и обрывки эмоций. И не начало Гнева.

Это был мой собственный гнев. Я патологически, на биологическом уровне ненавижу казнокрадов. В тот момент мне хотелось только одного: видеть, как эта гнида корчится на колу, наслаждаться его предсмертными хрипами.

Но если бы мой разум всегда шел на поводу у таких легких расправ, если бы я не умел подчинять эмоции холодному расчету, я бы никогда не стал тем, кем был. Специалистом, за чьими услугами выстраиваются в очереди, устраивая аукционы щедрости. А сейчас мне нужен был не труп Меншикова. Мне нужен был его мозг, его связи и его деньги для спасения страны. И я заставлю его служить. Даже если для этого придется переломать ему все кости по очереди.

Ситуация была патовая. Управленцев такого масштаба, как Меншиков, в империи можно было пересчитать по пальцам одной руки, и то три пальца оказались бы лишними. Но оставить его в команде? Невозможно, категорически.

Доверие — это не кран с водой, его нельзя просто открыть заново после того, как трубу прорвало нечистотами. Если я сейчас прощу его, если дам ему шанс «исправиться», все увидят во мне не грозного императора, а капризную девицу с переменчивым настроением. Сегодня гнев, завтра милость — это путь к табакерке в висок. Власть должна быть последовательной, как движение ледника: медленной, но неотвратимой.

— Ты переведёшь мне все те средства, которые у тебя заложены в венецианском и лондонском банках, — чеканя каждое слово, продолжил я. — И в Амстердаме тоже. О твоих «заначках», Данилыч, мне доподлинно известно.

Радость от вправленного носа мгновенно испарилась с лица Меншикова. Офшоры восемнадцатого века — это были его «якоря» на случай шторма, его гарантия безбедной старости в изгнании. Услышать о них из моих уст для него было равносильно тому, как если бы я зачитал ему его собственный смертный приговор, подписанный самим Богом.

— Думал, скроешь от меня? Нет, — отрезал я и направился к столу.

Там стоял графин с водой. Я уже протянул руку, но замер. Внутренний голос, та самая профессиональная «чуйка», которая не раз вытягивала меня из безнадежных ситуаций в прошлой жизни, вдруг зазвенела тревожным набатом.

Чуйка — это ведь не магия. Это когда твой мозг, натренированный годами искать несоответствия, замечает какую-то мелочь: слишком поспешный жест Авдотьи, странный запах, чей-то слишком пристальный взгляд. Подсознание уже сложило пазл, но сознание еще не успело подобрать слова. В этом мире, где я — единственный заслон на пути к власти для десятков алчных группировок, «случайная» болезнь выглядела слишком уж своевременной.

— Опасность! — прямо возопила чуйка, а ее тревогу подхватило сознание.

Петербург. Зимний дворец

29 января 1725 года

— Замените эту воду, — громко приказал я, не оборачиваясь. — И принесите другую, с лимоном. А ещё… — я повернулся к дверям, — проверьте, откуда именно её набирают. Всю еду, что готовили для меня, и ту, что будут готовить — под строгий надзор. Каждое блюдо пробовать в присутствии караульного.

Василий Суворов, стоявший в дверях, недоуменно вскинул брови.

— Ваше величество, так ведь вкушают еду вашу… — начал было он.

— А ты, Суворов, лично удостоверься! — перебил я его, и мой голос зазвенел сталью. — И передай всем: я не просто занемог. Меня травили. И я намерен выяснить, чья это была рука.

Пусть думают, что я параноик. В моей прошлой жизни говорили, что если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят. Хемингуэй тоже не на пустом месте беспокоился о слежке. Все считали, что писатель выжил из ума, а после выяснилось, что ФБР действительно вело слежку. В политике паранойя — это форма гигиены.

Меншиков уже сидел на кровати, и его взгляд был прикован ко мне. В нем не было вызова — там была мольба, смешанная с глубочайшим потрясением, обидой. Он явно не понимал, откуда у меня такие познания о его тайных счетах. Для него я сейчас становился кем-то вроде пророка или демона, видящего сквозь стены и время. И это было мне на руку.

— И что будет тогда со мной? — хрипло спросил ворюга.

Я выдержал паузу. Мне хотелось, чтобы он прочувствовал каждую секунду своего падения. Моя совесть, терзаемая слабостью этого тела, требовала хоть какой-то компенсации.

— Если вернёшь всё до копейки… разрешу оставить дом под Москвой. Один. И генеральское жалованье. На хлеб с маслом хватит, на икру — уже нет. «Светлейшего» я у тебя забираю. Какой ты светлейший, Данилыч? Ты на тёмной стороне заигрался. Ты ведь понимаешь, что за это я тоже спрошу с тебя?

— Икру? — почему-то именно это вычленил Меншиков.

Мда… Икра нынче ну никак не показатель достатка.

— Вкушал ты когда икру заморскую, баклажанную? — спросил я и окончательно уничтожил понимание Алексашки что вообще про исходит.

Я подошел к нему вплотную. Меншиков попытался встать, но я оказался быстрее. Моя рука, еще дрожащая от недавней слабости, но подстегиваемая адреналином, вцепилась в его расшитый воротник. Я рывком подтянул его к себе, заставляя этого некогда всесильного временщика встать на носочки.

— Ты думал, я — тот, кого можно водить за нос? — прошипел я ему в самое лицо, чувствуя запах страха и пота. — Ты ошибся, Данилыч. Очень сильно ошибся. И теперь ты будешь выгрызать свое право на жизнь, выполняя каждое мое слово. Ты станешь моей ищейкой, которая будет искать чужие деньги с тем же рвением, с каким прятала свои. Сперва ты сдашь всех, кто был с тобой, кто дела вел дурно, воровал. Понял ли ты меня?

Я посмотрел на свои костяшки. Кожа на них лопнула, выступили капельки крови. Тело было слабым, и даже один точный удар отозвался тупой болью в суставах. Но эта боль была отрезвляющей. Она напоминала, что я еще жив, что я здесь и я действую.

— Яви милость, государь, ударь, убей своей рукой, но только не проси о чем не смогу тебе поведать.

Слова Меншикова о «милости» через побои вызвали у меня приступ глухой тошноты. Это рабство, впитанное с молоком матери, эта готовность целовать сапог, который только что выбил тебе зубы — вот что было истинной болезнью этой дворни, куда более страшной, чем любая лихорадка. Но сейчас мне было не до смены менталитета двора. Мне нужно было спасать границы.

— Умрёшь — значит, так тому и быть. Мёртвым ты мне тоже будешь полезен как назидание остальным, — отрезал я, отходя к столу. — Но лучше живи. Живи и грызи эту мерзлую землю, Данилыч.

Я взял перо, обмакнул его в чернильницу и, стараясь, чтобы рука не дрожала, быстро набросал несколько строк на листе плотной бумаги. Мой мозг лихорадочно выуживал из памяти всё, что я знал об истории освоения Сибири и Дальнего Востока. Нерчинский договор был позорным отступлением, мы потеряли Амур, так и не приобрели выход к океану. В моем времени это назовут «геополитической катастрофой». Сейчас это было просто кровоточащей раной на теле империи.

Но кто понимает это? Очень далеко ведь. А кругозор не такой уж и велик даже у самого опытного русского политика.

— Ваше величество… — Меншиков потряс головой, будто бы хотел все комплектующие под своей черепной коробкой сложить в нужную конструкцию. — Запутался я. Ты говоришь о том, чтобы сдал я все свое богатсво, опосля, кабы назвал всех, с кем воровал… А нынче? Амур? Река?

— Послушай меня внимательно, — я обернулся к нему. — Амур — это не просто река. Это хлеб для всей Сибири. Это путь к великому океану. Ты пойдешь туда не как ссыльный в кандалах, а как мой карающий меч. Соберешь все силы, чтобы встать там. Нужно? Заключишь договор с джунгарами. Нужно? С цинцами. Мне нужен результат.