Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 18

— Государь! Сие невозможно! Вы истечете кровью! Туда попадет миазма!

— Если ты этого не сделаешь, Ушаков снимет с тебя кожу живьем, — спокойно ответил я, отпуская его воротник. — Андрей Иванович, сделаешь это. Ну а коли не случится, да и помру, то не трогать Блюментроста. На то моя воля.

— Сделаю, Ваше Величество, — мрачно кивнул Ушаков, кладя тяжелую руку на плечо трясущегося Блюментроста.

— Неси спиритус. Много спиритуса. И чистейшие льняные ткани, прокипяти их, — скомандовал я медику. — Кинжал и трубку прокали на огне и залей спиртом. Руки вымой так, чтобы кожа слезала. Живо!

Пока Блюментрост, спотыкаясь, метался по спальне, организуя импровизированную операционную, я посмотрел на Ушакова.

— Данилыч сопротивлялся? Бунта нет? — кивнул я на синяк на лице генерала.

— Не то слово, Ваше Величество, сопротивлялси, — Ушаков криво усмехнулся. — Как зверь рычал. Половину гвардии грозился перевешать. Пришлось… приложить светлейшего рукоятью пистолета. Сидит в каземате, в кандалах. Государыня Екатерина Алексеевна заперта в своих покоях под караулом преображенцев. Никто к ней не войдет и не выйдет.

— Хорошо. Слухи пошли? Что говорят? — спрашивал я.

Хоть в чем-то нужно было забыться и не думать, какая опасная операция предстоит мне.

— Во дворце паника, государь. Птенцы гнезда вашего мечутся. Толстой, Ягужинский… Никто не понимает, что произошло. Выстрел слышали все.

— Толстой? Я же приказал арестовать его!

— Уехал, он ваше величество. Людей послал, кабы изловили. Но мало у меня людей. Дворец оборонять нужно, — оправдывался Ушаков. — А куда уехал, не ведаю.

— Догнать и к ногам моим избитым, но живым бросить, — потребовал я. — Пусть боятся. Страх освежает память. До утра никого во дворец не пускать и не выпускать. Усилишь караулы. Завтра… завтра мы перетряхнем эту империю.

Тем временем, на подкашивающихся ногах, Блюментрост подошел к кровати. В одной руке он держал сверкающий, пахнущий жгучим спиртом троакар с серебряной трубкой, в другой — склянку с какой-то мутной жидкостью.

— Опийная настойка, Ваше Величество. Выпейте. Это будет невыносимо.

Я выпил горечь залпом. Терпеть-то можно. Но какое оно сердце у меня, я не знал. Мало ли, решит остановится от боли.

— Ушаков. Держи мне ноги и руки. Навались всем весом. Если я дернусь во время прокола — лекарь промахнется, и я труп.

Генерал-аншеф молча кивнул, навалился на меня, прижимая к кровати своей огромной массой. Опий еще не подействовал, но ждать было нельзя — давление внизу живота стало критическим.

— Бей, Блюментрост, сучий ты выродок! Не трусись! — выдохнул я, впиваясь зубами в свернутое кожаное полотенце, которое мне сунули в рот. — Прямо по центру бей.

Лекарь занес инструмент. Я увидел, как блеснуло лезвие в свете свечей. А потом мир взорвался болью.

Это было не просто больно — это было так, словно мне в живот забили раскаленный железный кол кувалдой. Я выгнулся дугой, издав сквозь кожаный кляп глухой, животный рык. Ушаков навалился сильнее, едва не ломая мне ребра, удерживая на месте.

Хрустнула пробитая плотная фасция. Лезвие вошло внутрь.

Боль вспыхнула с новой силой, и в ту же секунду наступило невероятное, божественное облегчение. Давление, грозившее разорвать меня изнутри, мгновенно спало. Я услышал, как в подставленный медный таз с плеском ударила жидкость.

Я выплюнул полотенце, судорожно хватая ртом воздух. Перед глазами плясали черные точки, по лицу градом катился холодный пот.

— Трубку… закрепи трубку, — прошептал я, проваливаясь в спасительную, ватную пелену опия.

— Всё сделано, государь, всё сделано, — суетился лекарь, накладывая тугую повязку. — Чудо… Вы будете жить.

Я лежал на залитых кровью и потом простынях, глядя в высокий темный потолок Зимнего дворца. Боль пульсировала ровным фоном, но смерть, стоявшая за правым плечом последние сутки, отступила.

Я пережил выстрел. Я пережил медицину восемнадцатого века.

Теперь оставалось самое легкое — выжить в серпентарии русской аристократии и не дать империи, которую реальный Петр строил на костях, рухнуть в пропасть.

— Все! — прислушавшись к своему самочувствию, сказал я. — Зовите теперь Остермана. Работать нужно. И когда придут гвардейские офицеры?

Мои вопросы повергли Ушакова в шок. Только что я, казалось, мог умереть, да так оно и было. А теперь… Но пусть привыкают, что я и таким, немощным, буду работать мощно. Раз ярмо на шею себе повесил в виде тяжеленной Российской империи, то тянуть мне его с честью, или никак.

— Ваше императорское величество… но вы как же… — пробормотал Ушаков.

Мне показалось, что он смотрит на меня, как на небожителя. Это, между тем, придавало мотивации и терпения. Как я? Да хреново. Боль есть, но разум мой она не способна помутить. Так что нормально все. Пусть видят, что я сильный и принципиальный. Себе спуску не даю, так разве же стану проявлять слабину с ними, с чертями этими хитропузыми?

Вошел Остерман. С вытаращиными глазами он посмотрел на Ушакова, на меня, на кровь, что была на полотенце в руках Блюментроста, которого между тем трусило до сих пор.

— Пиши, немец! — потребовал я от Андрея Ивановича Остермана. — Первое… Всем полкам и всем придворным повторить присягу и клясться в верности Престола Российского…

Заскрипело перо. Перезагрузка проекта «Российская империя» началась. Россия 2.0 не будет такой, как в иной истории. И пусть я пока не могу принять очень важные, фундаментальные, законы, как например разобраться с крепостничеством, но я встал на этот путь.

— Петра Алексеевича, внука моего, как и его сестру Наталью, привезти во дворец. Сам займусь его обучением. И наследником назначаю его! — произнес я судьбаносное.

Не уверен был, не знал я, какие там психологические травмы у сироты, отца которого я своими же руками и убил. Но больше и некого. И не правильно, что моя кровинка… Да моя! Что внук мой где-то ошивается без внимания деда. Все наследники, потенциальные ли, но должны получить образование и понимание, что есть Россия и как ею управлять. Самому бы научиться. Но это мы поправим.

— Так когда будет арестован ли Петр Толстой? — внезапно спросил я, оборвав скрип пера. — Ты, Остерман, что знаешь об этом? Что твои люди шепчут тебе, плут ты эдакий?

Вопрос повис в воздухе. А что? Разве же не известно любому, кто учил истории пусть даже только в школе, что Остерман был может и главным интриганом и вдохновителем многих дворцовых переворотов? И не мог он сам все промышлять. Он же представлялся неким увальнем, болезненным. Так что имел отличных исполнителей.

— Ваше величество, что могу я, секретарь ваш, раб ваш…

— Мне нужно тебя отлучить и учинить дознание? Остерман, не лги государю своему. Нынче еще прощу, но более плутовство твое спускать с рук не буду. Я спросил тебя… Всяко же следил за многими. Ты ли предупредил Толстого, что тот сбежал? — сказал я.

Остерман напрягся. Сейчас он не смог скрыть свой испуг. Не сразу это сделал, я успел увидеть эмоцию и понять, что зрю в корень.

Мне откровенно не у кого было узнать полноценную информацию. Ушаков может лить в уши елей, а я и поведусь на его посылы по причине дефицита источников. Ну и пусть один Андрей Иванович понимает, что другой его тезка, но Остерман и Генрих Иоганн, тоже не лыком шит. Конкуренция ведомств порой способна выдать хороший результат.

Раньше щупальцами, глазами и ушами государства был Алексашка Меньшиков. Петр настолько привык опираться на плечо своего денщика, что сейчас, отдавая приказ о его аресте, пытках, я на секунду ощутил липкий страх: а смогу ли я управлять этим неповоротливым государственным левиафаном без него?

Но паника быстро уступила место холодному расчету аудитора. Незаменимых нет.

Я впился взглядом в Остермана. Этот стряпчий владел информацией не хуже светлейшего князя. Да, он плут. Но плут особой породы. Из истории я помнил, что Остерман — редчайшее исключение из правил: он почти не воровал. Не строил себе циклопических дворцов, не скупал тысячи душ. Этот немец до одури, до дрожи в коленях любил саму Власть, а вот к золоту был на удивление равнодушен. Идеальный инструмент для моих целей.