Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 17

— Пиши, Остерман! — хрипло потребовал я. Голос сорвался, превратившись в карканье, но в тишине комнаты он прозвучал как удар хлыста. — Или ты хочешь оказаться в одном расстрельном списке с теми, о ком сейчас напишешь? Или считаешь, что у меня на всю империю писарей не хватит?

— Я и не смею отказать, ваше императорское величество, — спокойно, поклонившись, сказал мой секретарь.

Я тяжело навалился на груду подушек, нависая над съежившимся в кресле Андреем Ивановичем Остерманом. Его гусиное перо замерло над толстым листом бумаги, едва не посадив кляксу.

Нет, ну каков! И не скажешь про него, что хоть что-то, кроме как исполнять роль моего канцеляриста, и умеет. На что-то большее замахивается.

Память из прошлой жизни, обрывки лекций по истории и даже исторические фильмы — пусть и с кучей ляпов — кричали об одном: передо мной сидит гений интриги. Лиса в человечьем обличье. Человек, который умудрится пережить почти все дворцовые перевороты грядущего столетия, оставаясь на вершине власти, скользя в ее спасительной тени.

Между тем нужно быстрее отдавать распоряжения. Скоро или сон вновь накроет, ибо я все еще слаб. Или боль придет. Блюментрост — он и есть моя боль. То, что я задумал с собой сделать — не очень приятная, мягко сказать, процедура.

— Провести полную и безотлагательную ревизию всего имущества светлейшего князя Александра Меньшикова… — процедил я, глядя, как перо Остермана судорожно заскрипело по бумаге. — И дознаться доподлинно, сколь много капиталов сей вор держит в аглицких и венецианских банках. Вытрясти всё до последнего гульдена! Иных при арестах, арестовывать их имущество. Делать это и описывать изъятое токмо при иных людях, разных, не знакомых друг другу.

Я вдохнул-выдохнул. Тяжко…

Я не стал тянуть кота за причинное место. Сейчас, пока столичный бомонд находится в прострации, пока старые элиты мечутся, не понимая, где теперь истинный центр силы — нужно бить. Куй железо, пока горячо! А оно сейчас раскалено добела. Сокрушительный удар по самым верхам — единственное, что спасет империю от разграбления.

Это может дать толчок к развитию финансовой сферы, без которой нет никакой полноценной экономики.

И за возможность сделать этот удар нужно сказать спасибо моему предшественнику — Петру Великому. Да, он наломал немало дров, совершил чудовищные управленческие ошибки, которые мне, как аудитору, теперь придется разгребать. Но он оставил мне главное.

Он сделал вообще возможным проводить глубокие системные реформы. Поломал косность. Правда переломы не бывают безболезненными. Так я что? Обезболивающее для России? Надеюсь, что не новый костолом.

— Далее пиши, Остерман…

Глава 8

Петербург. Зимний дворец.

28 января 1725 года. 23 часа 10 минут

Мне нужен свой ОМОН. Можно назвать такое подразделение иначе, суть важнее. Пусть немного это будет людей, даже рота. Но когда солдаты окажутся готовыми умирать за меня не на словах, а на деле, то кровавую бойню устраивать никто не станет. Это как ядерное оружие. Всерьез я ядерной державой может воевать только сумасшедший. Победить можно, но Пиррова победа с реками крови не выгодна никому.

Эта гвардия, что осталась во дворце была за меня безоговорочно. Михаил Афанасьевич Матюшкин и сам убеждал меня в этом. И то, как вели себя гвардейцы говорило в пользу слов несправедливо забытого в истории человека, верного до мозга костей Петру. И я видел, такое скрыть может только что великий актер, или шпион, как горели глаза Михаила Афанасьевича. Он смотрел мне в рот, с волнением и трепетом ожидая приказов.

Но проблема с войсками оставалась. Мне об этом доложили и Ушаков, и Матюшкин и даже Бутурлин это понимал. Взять деньги на Руси, наверное так и у других наций, — это возложить на себя еще и моральные обязательства. Деньги дал Меншиков? Ну тогда душевные терзания должны гложить взявшего серебро. Куда такие вот сомнения приведут?

И оставлять все, как есть нельзя. Разве же история не знает примеров, как преторианцы ли, янычары ли, другие гвардейцы разных стран и империй, свергали правителей, и даже тех, кто казался непотопляемым и всевластным? Да умаешься перечислять. А я всевластен, но болезненный, элитам волю дал большую, а они обросли своими людьми, клиентелой. Законы социального устройства, они едины для всех.

И с чего бы считать, что в России как-то иначе? Люди другие? Может быть, но не кардинально, не настолько, что если есть желание возвысится и критическая масса.

Гвардия во дворце была за меня. Уже прошла ротация и сложилась сборная солянка из разных воинов, не только первоначально гвардейцев. Вот только и те в невысоких чинах офицеры, что меня защищали, но были не в мундирах преображенского или семеновского полков, они уже гвардия. Матюшкин с Бутурлиным привлекли солдат, но прежде всего офицеров, в которых они уверены на все сто процентов.

Даже сквозь толстые стены Зимнего дворца я слышал мерный, тяжелый шаг караулов. Офицеры Преображенского и Семеновского полков — полтавские птенцы, гренадеры, драгуны… Офицерами у них те, кто проливал кровь за Петра, кто глотал пыль в позорном Прутском походе.

Они видели, как великий царь плакал от бессилия. Я, человек из будущего, испытывал за эти слезы предшественника жгучий испанский стыд, но для людей восемнадцатого века подобные искренние эмоции делали государя живым. Человечным. Они сочувствовали ему. И теперь их шпаги и ружья ощетинились вокруг моей спальни, превратив ее в неприступный бастион.

Тело мое защищала новая, обновленная, пусть пока еще об этом не знает, гвардия. А вот душу во всю защищал Феофан Прокопович. Он все же был больше мирским, чем священнослужителем. Свое место в моей тени держит бульдожьей хваткой.

Я думал, размышлял, и не хотел себе признаваться в том, что просто оттягиваю время. Но я тоже человек. А те боли, что меня мучили может и не напугали, абсолютного страха перед ними нет. И чего нет тоже, так желания возвращать эту слабость и боль. Но… приходится.

На пороге стоял лейб-медик Блюментрост, бледный как смерть, с кожаным саквояжем в руках. За его спиной маячил мрачный Ушаков. Мундир на начальнике тайной канцелярии был расстегнут, на скуле наливался багровый синяк. Видимо, арест полудержавного властелина Меншикова не прошел гладко.

— Феофан, вон. Жди в приемной, — бросил я. — Ушаков, останься. Будешь держать меня. Лекарь… ко мне.

Блюментрост подошел к кровати на ватных ногах.

— Ваше Величество… — пролепетал он, осматривая меня так, словно я уже был трупом. — Я принес серебряный катетер. Трубку, о которой говаривали вы мне ранее. Ювелиры быстро отлили, нет так сложности великой. Но боюсь… канал воспален и перекрыт наглухо. Я не смогу его ввести. Это убьет вас от боли…

Я почувствовал, как низ живота стягивает стальным обручем. Вода начала свою работу. Время пошло на минуты.

— Забудь про катетер, — процедил я, отбрасывая одеяло и обнажая живот. — Ушаков! Дай ему свой кинжал.

Начальник тайной канцелярии нахмурился, но молча вытащил из ножен узкий, острый как бритва кинжал и протянул медику. Блюментрост отшатнулся, словно ему предложили взять в руки ядовитую змею.

— Ваше Величество… я не понимаю…

— Слушай меня внимательно, коновал, — я схватил Блюментроста за расшитый воротник камзола и притянул к себе, дыша ему в лицо. — Канал забит. Если ты полезешь туда трубкой, ты порвешь мне мясо, и я сгнию. Ты сделаешь прокол. Прямо здесь.

Я ткнул пальцем в напряженный, вздувшийся низ своего живота, чуть выше лобковой кости.

— Троакаром. Или кинжалом. Пробьешь кожу, мышцу и войдешь прямо в пузырь. А потом вставишь туда полую трубку.

Глаза лекаря полезли на лоб. Для медицины восемнадцатого века то, что я предлагал (надлобковая цистостомия), было варварством и почти гарантированным сепсисом. Но с моим знанием антисептики у меня был хотя бы призрачный шанс. А без прокола — стопроцентная смерть до рассвета. Нужно стабильно выводить жидкость. И начинать лечить, хотя бы сильнейшее раздражение и гнойники убрать с непосредственного мужского места.