[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 9

Неважно. Важно то, что пять стволов смотрели мне в лицо и предлагали обмен.

Я крепче сжал цевьё ШАКа.

Пальцы правой руки впились в насечку рукоятки, и починеный чип прострелил запястье короткой болью, которую я проглотил, как глотают горькую таблетку.

— Ты адресом ошибся, — сказал я. Голос ровный, спокойный, голос человека, которому нечего терять, потому что он уже всё потерял и теперь просто идёт до конца. — Я свой хабар не раздаю первому встречному в сером костюме. Пошли нахер с моей базы.

Из-за моей ноги раздалось шипение. Шнурок. Маленький троодон высунул голову из-за ботинка «Трактора», распушил перья на загривке и зашипел на серых с такой яростью, будто весил не пять килограммов, а все пятьсот.

Янтарные глаза горели, и в полумраке холла они казались двумя маленькими кострами, разожжёнными посреди мёрзлой пустыни.

Старший серых медленно поднял винтовку. Ствол пошёл вверх, и красная точка лазера переместилась с моей груди на лоб, остановившись точно между глаз. Четверо за его спиной подняли оружие синхронно, как механизмы одной машины. Пять стволов. Пять лазеров. Пять пальцев на пяти спусковых крючках.

И тогда на его плече зашипела рация.

Статика. Треск помех. Сигнал пробивался сквозь глушилки, рваный, дрожащий, как голос из-под воды, и динамик на плече серого захрипел, зашуршал и выплюнул звук в тишину холла.

Голос.

Молодой. Хриплый. Срывающийся:

— Папа! Папа, не дури! Отдай им Ядро!

Колени «Трактора» дрогнули. Гидравлика работала исправно, давление в норме, сервоприводы в штатном режиме. Но колени дрогнули, потому что дрогнул не аватар. Дрогнул тот, кто сидел внутри.

Я знал этот голос. Знал интонацию, лёгкую хрипотцу на согласных, манеру глотать окончания слов, привычку повторять «папа» дважды, когда волнуется. Знал, потому что слышал его двадцать лет.

Потому что этот голос говорил мне «доброе утро» из детской кроватки, и «пока, пап» на пороге школы, и «не звони больше» в последнем разговоре перед тем, как Сашка улетел на Терра-Прайм.

Сашка. Мой сын.

ШАК опустился. На миллиметр. Пальцы ослабли на цевье, и в груди, там, где у «Трактора» не было сердца, а у меня было, что-то сжалось с такой силой, что перехватило дыхание.

Голос из рации на плече человека в сером экзоскелете. Голос, который просил отдать самое ценное. Голос сына, которого я приехал спасать.

Который просил меня сдаться.

Глава 4

Голос висел в воздухе холла, как пуля, застрявшая в кевларе. Вошла, но не прошла. И от этого было больнее.

«Папа».

Красные точки лазеров по-прежнему лежали на моей груди, на плечах, на лбу, и пять стволов по-прежнему смотрели мне в лицо, но я их не видел.

Я видел кухню. Нашу кухню на Бирюлёвской, с жёлтыми шторами, которые Ленка повесила ещё до развода, с треснувшим кафелем над плитой и магнитиками на холодильнике, привезёнными из Турции, Египта и Анапы.

Сашка сидит за столом, ему десять, перед ним тарелка с борщом, и он ковыряет ложкой, потому что не любит свёклу, и говорит: «Пап, а правда, что ты умеешь обезвреживать бомбы?» И я отвечаю: «Правда». И он спрашивает: «А страшно?» И я вру: «Нет».

Полсекунды. Кухня погасла. Вернулся холл, дым, стволы, красные точки.

Я сделал шаг вперёд. Из-за колонны, на открытое пространство, туда, где лазеры скрестились на мне. ШАК в руках, ствол не опущен, но и не поднят. Между выстрелом и сдачей. Между отцом и солдатом.

— Дай рацию, — сказал я. Голос дрогнул. Впервые за трое суток на Терра-Прайм, впервые за тридцать лет службы, за Судан, Ливию, Сирию, за все минные поля и все похоронки, голос Романа Корсака дрогнул, и я ничего не мог с этим сделать, потому что голос дрожал не от страха. От другого. — Я должен убедиться.

Старший серых чуть повернул голову. Движение едва заметное, миллиметровое, но боец справа отреагировал мгновенно, качнув стволом на два градуса вправо. Безмолвный обмен через тактическую сеть шлемов. Решение принято.

Из рации на плече старшего снова зашипело, и сквозь помехи прорезался голос, молодой, напряжённый, с той нотой контролируемого отчаяния, которое бывает у людей, привыкших держать себя в руках, но стоящих на краю:

— Дайте мне поговорить с отцом. Переключи на внешний.

Старший медленно отстегнул рацию с плечевого крепления. Тяжёлая коробка тактической связи, армейского образца, матовая, с короткой антенной. Он сделал два шага вперёд, и каждый шаг отдавался гулким ударом в тишине холла. Потом нагнулся и пустил рацию по полу.

Она проскользила по кафелю с негромким шорохом и остановилась у моего правого ботинка, ткнувшись в рифлёную подошву «Трактора». Как записка, переданная через весь класс. Как граната с выдернутой чекой, положенная к ногам.

Я нагнулся.

Сервоприводы скрипнули. Левая рука подобрала рацию, и пальцы сомкнулись на корпусе, тёплом от чужого тела, с шершавой прорезиненной поверхностью, которая пахла оружейной смазкой и синтетическим потом.

Я отошёл за колонну. Не потому что хотел спрятаться от серых. Спрятаться от пяти стволов за бетонным столбом было бы примерно так же эффективно, как спрятаться от дождя под душем. Просто мне нужна была секунда. Одна секунда, в которой существовали только я и голос в рации.

Нажал тангенту. Пластик продавился под большим пальцем «Трактора» с тихим щелчком.

— Сашка?

Статика. Шорох помех, похожий на шум прибоя. Потом голос пробился, рваный, с провалами, но живой, господи, живой:

— Пап. Я здесь.

Два слова. Два коротких слова, и каждое из них весило больше, чем весь «Трактор» вместе с бронёй, оружием и грузом. Я прислонился затылком к бетону колонны.

Закрыл глаза. Открыл. Мигающие лампы на потолке расплылись, и я моргнул, потому что глаза «Трактора» не умели плакать, но тот, кто сидел внутри, помнил, как это делается.

— Докажи, — сказал я. Голос выровнялся. Привычка. Тридцать лет работы в местах, где эмоции убивают быстрее пуль, научили складывать их на полку и закрывать дверцу. Полка трещала, но держала. — Что ты разбил в гараже, когда тебе было двенадцать, пытаясь починить дедовский мотоблок?

Секунда статики. Длинная, тягучая, как жвачка, прилипшая к подошве. За этой секундой стоял либо мой сын, который помнил, либо чужой человек, который не мог знать.

— Не разбил, а просрал. Твой любимый торцевой ключ на семнадцать, — голос из динамика, с лёгкой хрипотцой на согласных, с привычкой глотать окончания. — Я уронил его в сливную яму, а тебе сказал, что украли пацаны.

Я прикрыл глаза. Выдохнул. Долго, медленно, через фильтры «Трактора», и выдох вышел хриплым, рваным, похожим на стон.

Мышцы лица расслабились, и вместе с ними расслабилось что-то внутри, какой-то узел, который был затянут с того момента, как Гриша сказал «все убиты, связи нет, приказано списать». Узел не развязался. Просто перестал резать.

Сашка. Живой. На «Востоке-5». За глушилками, за мутантами, за Пастырем. Но живой.

— Сашка… — голос мой был уже севший, тихий. Голос, которым говорят вещи, которые не предназначены для посторонних, но который слышали и Фид за столом, и Кира за колонной, и пять серых в экзоскелетах, и Шнурок у моей ноги. — Мне командир базы сказал, что вас всех перебили. Что ты мёртв.

Тяжёлый вздох раздался в эфире. Сквозь помехи он прозвучал как порыв ветра в трубе.

— Я жив, пап. Но я заперт. Здесь настоящий ад. Пастырь держит периметр, его тварями кишит всё вокруг. Мутанты сжирают каждого, кто пытается выйти за стену. Мы сидим в центральном бункере, нас осталось двадцать три человека, и каждую ночь становится на одного-двух меньше. Связи нет. Дроны не летают. Эти люди… — пауза, и в паузе я услышал, как он подбирает слова. — Они вышли на меня через закрытый канал. Они могут пробить глушилки на короткое время, но забрать меня отсюда не могут. Слишком опасно, у них нет транспорта для эвакуации с боем. Только пехота.

Двадцать три человека. Из скольких? Из ста? Из двухсот? Сколько их было на «Востоке-5», когда Пастырь пришёл?