[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 8

Я побежал по коридору мимо трупа капитана, и подошвы «Трактора» шлёпали по луже его крови, оставляя рифлёные отпечатки на полированном бетоне. План здания проступал в памяти, нечёткий, собранный из обрывков тактических схем, которые Ева подсовывала на периферию зрения. Тюремный блок, коридор камер, пост дежурного, лестница вниз, и там, на нижнем уровне…

— У особиста должна быть комната вещдоков. Быстро! — обозначил я.

Фид обогнал меня.

Длинные ноги «Спринта» работали как поршни, и он первым оказался у двери с табличкой «Хранилище конфиската», обшарпанной, с облупленной синей краской. Замок электронный.

Фид не стал искать ключ. Разбежался, вложил массу лёгкого аватара в удар, и ботинок врезался в створку рядом с замком. Металлическая дверь гулко отозвалась на такое издевательство, но даже не шелохнулась. Я уже подходил к двери с ключом-картой мёртвого капитана, бросил недоуменный взгляд на молодого бойца и спокойно провел картой. Диод тут же сменился на зелёный, замки щелкнули и дверь открылась.

Свет вспыхнул автоматически, яркий, люминесцентный, и я увидел то, от чего на секунду перехватило дыхание.

Металлические стеллажи. Четыре ряда, от пола до потолка, набитые конфискатом. Ящики с маркировкой. Оружие на вешалках. Подсумки, разгрузки, кобуры. И патроны. Цинки, коробки, блистеры, россыпью и в упаковках, промаркированные по калибрам, разложенные по полкам с аккуратностью библиотекаря, который любит свою работу.

Капитан-особист конфисковал чужой хабар не для того, чтобы сдать его в арсенал. Он конфисковал его для себя. Склад личных трофеев, маленькая сокровищница крысы в погонах, набитая тем, что прилипло к жирным пальцам за годы вымогательства на блокпосте.

— Фид! Пять-сорок пять, третья полка! — указал я.

Фид уже был там. Руки схватили ящик с патронами 5,45, сорвали крышку, и пальцы замелькали с бешеной скоростью, вгоняя латунные цилиндрики в пустые магазины.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Один магазин, второй, третий. Фид набивал их с той яростной, голодной торопливостью, с какой набивают рот едой после трёхдневного голодания.

Я взглянул на доктора. Тот смотрел на меня, держа в руках дробовик капитана с выражением лица, говорящим: «Добру пропадать не стоит».

Кира нашла свою коробку сама. Бронебойные, 12,7 миллиметра, в зелёной картонной упаковке с армейской маркировкой. Она вскрыла коробку ногтем, и на ладонь высыпались тяжёлые остроносые патроны, каждый длиной с указательный палец.

Кира брала их по одному и вставляла в обойму методично, с тем холодным удовлетворением, с каким садовник сажает семена, точно зная, что каждое из них прорастёт. Только прорастало здесь другое.

Я нашёл свои цинки на нижней полке. Патроны для ШАКа, 12,7 на 55, тяжёлые медные «сигары» в промасленной бумаге. Сорвал обёртку. Пальцы привычно нашли паз магазина, и патроны пошли один за другим, тяжёлые, скользкие, вкусно щёлкающие при каждой подаче.

Один. Два. Пять. Десять. Двадцать. Полный магазин. Загнал его в ШАК, передёрнул затвор, и лязг металла прозвучал в тесном помещении как аккорд, от которого внутри что-то встало на место.

ШАК снова в игре. И я вместе с ним.

На стойке у стены лежало конфискованное оружие мусорщиков и вольных старателей. Потёртое, побитое жизнью, но рабочее. Я схватил помповый дробовик, ободранный до голого металла, с треснувшим прикладом, перемотанным армейским скотчем, и кинул американцу.

Тот поймал на лету, передёрнул цевьё, проверяя механизм, и на его помятом лице расплылась улыбка, широкая, белозубая, совершенно неуместная в данных обстоятельствах.

Китайцу достался пистолет-пулемёт. Клон какой-то местной поделки, компактный, с укороченным стволом и складным прикладом. Китаец схватил его обеими руками, проверил затвор, магазин, предохранитель, и на его побитом лице проступил оскал, который на любом языке мира означал одно: теперь посмотрим.

Ваське Коту я протянул тяжёлый револьвер. Шестизарядный, с длинным стволом, из тех, что носят ковбои в старых фильмах и контрабандисты на новых планетах. Кот взял его двумя руками, и ствол заходил ходуном, потому что руки всё ещё тряслись.

— Стреляй только если кто-то подойдёт вплотную, — сказал я. — Сможешь?

Кот сглотнул. Кивнул. Руки уже тряслись чуть меньше. Или мне показалось.

Со стороны главного входа донёсся глухой взрыв. Стены дрогнули, с потолка посыпалась пыль, и я услышал, как моя труба, вогнанная в петли двери, со звоном вылетела из проушин вместе с кусками металла.

Дверь рухнула внутрь. За ней послышались шаги. Тяжёлые, синхронные, размеренные. Тактические ботинки по бетону. Чёткий ритм людей, которые не торопятся, потому что торопиться некуда.

— Наверх! В холл! — скомандовал я.

Мы поднялись по лестнице.

Холл тюремного блока встретил нас полумраком и гулким эхом далёкой сирены. Фид перевернул стол дежурного, обрушив кружки и бумаги на пол, и залёг за ним, выставив ствол автомата. Кира ушла вправо, за бетонную колонну, и ствол снайперки нырнул в щель между колонной и стеной.

Док, американец и китаец рассредоточились по периметру, заняв позиции за всем, что могло остановить пулю. Кот забился за опрокинутый шкаф для документов, и из-за шкафа торчал только ствол револьвера, дрожавший мелкой дрожью.

Я встал за центральной колонной, ШАК у плеча, ствол направлен на дверной проём, из которого поднимался дым от взрыва, медленный, серый, пахнущий пластитом и горелой изоляцией.

Шаги приближались. Синхронные. Механически точные.

Из дыма появились фигуры.

Пять силуэтов, один за другим, как вырезанные из одного трафарета. Одинаковые матовые серые экзоскелеты, обтекаемые, без углов, без выступающих элементов, без единого опознавательного знака.

Ни шевронов «РосКосмоНедра». Ни эмблем «Семьи». Ни номеров, ни нашивок, ни позывных.

Чистые, серые, безликие, как пять капель ртути, вылившихся из одной пробирки. Забрала опущены, и за тонированным стеклом не видно лиц. В руках штурмовые винтовки с коллиматорными прицелами, и лазерные целеуказатели горят красными точками, как глаза крыс в темноте.

Они двигались как единый организм. Пять тел, одно движение. Первый контролирует центр, второй и третий берут фланги, четвёртый и пятый прикрывают тыл и верх. Идеальный тактический веер, который я видел только на учениях спецподразделений, да и то не у всех.

Они использовали нападение на периметр как отвлекающий манёвр. Пока вся база палила по тварям на южной стене, эта пятёрка зашла с другой стороны. Тихо, точно, профессионально. Они знали, куда идут. Знали, кого ищут. Знали, что я здесь.

Красные точки лазеров поползли по моей броне, по груди, по плечу, по забралу. По столу где прятался Фид. По Кире за колонной. Пять точек на пяти телах. Пять пальцев на пяти спусковых крючках. Одна секунда до того, как холл тюремного блока превратится в мясорубку, из которой не выйдет никто.

Они не стреляли.

Старший группы сделал полшага вперёд. Остальные четверо замерли, как статуи. Он поднял левую руку, коротко, ладонью вниз, и красные точки на наших телах застыли, прекратив ползти.

Команда «стоп». Дисциплина, от которой мне стало холодно внутри «Трактора», потому что такая дисциплина стоит дорого, и люди, которые за неё платят, обычно могут позволить себе намного больше, чем пять серых костюмов.

— «Трактор», позывной Кучер, — голос из внешнего динамика шлема, искажённый, металлический, лишённый интонации, как будто говорила машина. — Мы не хотим тратить время. Отдай нам контейнер с Ядром Матки. Положи на пол и отойди. И вы все останетесь живы.

Они пришли за Ядром. Не за Гризли, не за информацией, не за мной. За маленьким красноватым артефактом в бронированном контейнере на моём бедре, который пульсировал слабой биосигнатурой и к которому тянулся Шнурок.

Откуда они знают? Гризли видел Ядро. И знал, что оно у меня. И прежде чем попасть в подвал к Грише, мог успеть передать информацию. Или её передал кто-то другой.