История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 23

После завтрака вместо запланированного чтения с Кузей позвала Марию и Алёну и объявила «инвентаризацию». То ли переживания управляющего мне передались, и хотелось побыстрее пересчитать дома то, что можно продать, то ли любопытство моё женское, наконец, взяло верх.

Всё, что было нажито «непосильным трудом», на мой взгляд, казалось весомым! Но, вспомнив, что сейчас не двадцать первый век, приуныла. Сколько все эти украшения и столовое серебро стоит, предстояло только узнать.

Серебряные столовые приборы и хрусталь в серебре я точно собиралась продать. В первую очередь! Потом серьги, в которых я узнала изумруды. Не могли же они быть со стекляшками, если учесть, что это подарок мужа, приуроченный к рождению сына. Третий лот – набор из колье и серёг с красными камнями. Никто из прислуги даже примерно не мог предположить, что в них за камни. Это тоже был подарок мужа, но уже на свадьбу.

Остатки платьев, которые Харитоновы почему-то не продали, и в которых она раньше, скорее всего, выходила в свет по разу, кожаные туфли с небольшим каблучком и две шубы, одна из которых мужская, можно продать достаточно быстро, как заявила мне Мария, тоже добавили оптимизма.

– Неужто вы все это продадите? А на приёмы в чём? А на стол что поставите, коли гости? – Мария переживала за этот сложенный кучками в одной из спален скарб так, будто без него и жить невозможно вовсе.

– Не сейчас. Пока у нас есть продукты. А ближе к осени понятно станет, – ответила я, решив, что зиму мы на этом добре точно переживем.

– Ой, барыня, а как же осенью балы? У вас и так ничего нового, а тут ещё и оставшееся продадите, – прижимала руки к груди Алена и смотрела на гору шмотья с болью в глазах.

– Что я там забыла? – хмыкнув, спросила я и оставила их с Марией все эти вещи проверить: что-то починить или постирать, просушить, а после убрать в шкаф. Теперь эта спальня, бывшая когда-то комнатой умершей свекрови, стала нашим хранилищем.

В столовой теперь не было серебряных ложек, ножей и вилок. Алена достала из запасов стальные, тяжелые, кажущиеся неказистыми после изящного серебра. Можно было, конечно, продолжать пользоваться прежними до момента продажи, но я решила, что если мы с ними расстаемся, то расстаемся прямо сейчас.

Кузьма ежедневно бегал на рыбалку. И благодаря ему у нас на столе всегда были пироги с рыбой. Я лично научила Алёну выпекать их с тонюсенькой, почти прозрачной корочкой. До этого её пироги были пышные, словно хлеба.

– Рыбы у нас навалом, а вот муки не так много. Да и вкуснее, когда корка тоньше, – учила я повариху, а та изумлённо смотрела на меня. И я ее понимала: барышня, до этого склонная только к вышивке и книгам, вдруг надевает фартук и принимается месить тесто.

За лето я поднаторела в хозяйстве: знала теперь и каковы расходы на усадьбу в месяц, и сколько требуется на содержание деревни, чтобы люди не голодали.

Но кроме этого, я теперь знала, что если нас и не ждёт голод, то затянуть пояса нам придётся и зимой, и следующим летом. Урожай обещал быть средним. По словам Тимофея, похудевшего от переживаний и подсчётов, участвовавшего во всех делах на земле лично, даже сахар и чай нам теперь дорого.

Его «даже» меня сначала напугало и заставило задуматься: ведь сахар и чай мне казались не самыми дорогими продуктами.

Но переломный момент, включивший меня в жизнь этого места и этого времени, наступил в конце сентября, когда убранный урожай подтвердил опасения Тимофея. Нам предстояло экономить, чтобы дожить до весны. А весной надеяться, что следующий год будет куда урожайнее. И если мы не сможем надеяться что-то продать, выручить денег, то хотя бы не считать зерно и муку на кухне.

Одна тысяча восемьсот сороковой год, в котором теперь протекала моя жизнь, не навевал на меня тоски, ведь дел было невпроворот. Да ещё и нужно было найти учителя для Кузи. А самое важное – выкроить на него бюджет. Просить мне было не у кого. Продать есть что. Я, кстати, и рассчитывала, что приготовленный на продажу скарб обеспечит в первую очередь обучение ребёнка. А на оставшееся мы будем жить. Не мы вдвоём, а еще и усадьба, и деревня.

В Огибаевку я прибыла лично в середине сентября, когда урожай обрабатывали. Женщины тоже участвуют в этом деле, и в деревне на этот момент было несколько старух и малышня. Но и те не сидели без дела. Они собирали красные, небольшие, но в этом году принесшие немалый урожай яблоки.

– Хороший урожай нынче. Бог в помощь, – обозначила я свое появление.

– Ой, барыня, милая, небось, давно нас ищешь? А мы с ребятишками тут с утра. Айда, порти платье, выходи на дорогу, – заполошная старушка чуть ли не тычками в спину вывела меня из дикого, окружающего деревню сада и указала на свою избу. – А вы собирайте. Ишшо корзин десять наберёте, тады свободные, – погрозила напоследок кулаком малышне и, опираясь на палку, довольно ходко пошла к дому, на который указала.

– Яблоки собираете? – это было логично, но что-то спросить следовало. Дел у меня здесь на самом деле не было. Приехала я к Матрёне, оказавшейся на поле. Вот с ней надо было решить вопрос запасов в деревне.

– Конечно. Урожай небывалый. Мы и для вас насушим. Печи сейчас день и ночь топим. Потом зимой сушёные ягоды, яблоки – всё идёт в ход. И на пироги, и на чай. Когда мёда бортники много качают, то и паштилууу. Да нонеча весь мёд придется продавать. Оставят только по чуть на зиму, для детишек да для пчёлок.

– Пастилу? – я не поверила своим ушам.

– Её, её.

– А ещё что вы из них делаете? – я и знать не знала, что пастила существует так издавна.

– Ваша покойная свекровь, коли сахар водился и повидлу делала. Мы все ей помогали. Я-то помоложе была, ещё всё могла, на ногах без палки стояла. Но какая же вкусная эта повидла-ааа, – старушка покачала головой и поцокала языком.

– А много яблок вы здесь собираете? – уточнила я, вспомнив, что бабка признала, мол, год урожайный. Да мне и доказывать это было не нужно: весь двор в усадьбе был засажен этими ранетками.

– Нонеча можно и три телеги набрать. Это ежели вот тут, – она указала на тот самый сад, из которого мы только вышли. – А ежели и там, у поля, то все десять, барыня. Год нонеча благостный яблоками. Не помрём с голоду. От светла до светла станем собирать, барыня, заступница наша. Коли не ты, сколько бы малят поумирало, – старуха крестилась, кланялась, снова крестилась, а глаза ее застилали слёзы.

А до меня доходило, наконец, что в этой деревне было так важно для Алексея, мужа Аллы. Не изумруды или какие-то иные ископаемые. Здесь было столько яблонь, что они одни могли кормить и усадьбу, и деревню. Важно было только одно – успеть их сохранить, переработать.

Яблок было и правда очень много. Сушить и варить варенье из них – единственный метод, которым пользовались в России этого времени. Но варенье было доступно лишь единицам: сахар сейчас очень дорог и доступен немногим.

Повидло я ненавидела с детства, поскольку оно из сладостей было самым доступным, а уж эти пирожки, жаренные в масле, которыми пахло на всех улицах от булочных и кондитерских…

Узнать о желатине мне было неоткуда. И что-то подсказывало, что производство этого продукта еще не начато. А я не химик и правильно изготовить его из костей, а уж тем более из водорослей, не смогу. Зато сахар можно купить из богатств, куча которых лежит у меня дома на “чёрный день”.

Сладости я любила. Чего уж там, я жизни не видела без десерта. Если не хватало денег на пирожные, домашнее безе, шарлотку или бисквитный торт, я могла испечь не хуже кондитера. Пропиток тоже знала массу, особенно любила с кофе.

На момент, когда я ехала из деревни, в голове роились новые и новые идеи.  И потом, дома, несколько дней я думала об одном: «как сберечь яблоки?».

Украшения Аллы намекали, что на сахар нам хватит. Да, часть люди могут высушить, но даже если запалят все печи вместе с печами в усадьбе, урожай не спасти. Бабуля упомянула, что лежат они не больше месяца, а потом дружно чернеют и отдают Богу душу. Варенье кусочками подразумевает добавление воды, и вопрос с хранением тоже встанет остро. А вот повидло, которое максимум может засахариться и которое можно реанимировать новой варкой, представлялось мне как выход. Значит, надо варить повидло.