История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 22

– Мы наслышаны о том, что случилось с вами, Алла, – хозяйка дома качала головой, словно обсуждали мы нечто совсем уже невозможное. – Я так переживала за вас и вашего сына!

– А услышали вы когда? От Екатерины Ивановны? – я пила чай, слушала вполуха, раздумывая между делом, как, кроме продажи имущества, «поднять» денег.

– Что вы, милая! Еще осенью, когда эти… эти люди заехали к вам, да и потом, когда прислуга стала рассказывать зимой, что вы больны – де, – Мария Петровна, похоже, выжимала из себя жалостливый тон слишком старательно, и от этого звучало это очень наиграно.

– Позвольте, а раньше, до того, как мой супруг умер… мы с вами дружили? – чувствуя, как задрожали мои руки, спросила я и стрельнула по хозяйке взглядом.

– Разве вы не помните? Мы были на вашей свадьбе, а потом, когда родился ваш сын, Алексей Романыч лично приглашал нас на крестины. Мой супруг и ваш свекор, оба почившие уже, но не забытые, дружили, – она раскачивалась, прикрыв глаза, губы растянулись в улыбке. В общем, эта королева драмы, видимо, старалась изобразить ностальгию по тем временам.

– А вы уважали своего мужа? – я уже даже чай пить не могла.

– Есте-ественно, милая…

– Тогда, почему вы позволили этому случиться? Почему не навестили ни разу, зная, что дома маленький ребенок? – перебила я ее, снова начавшую качаться на волнах своей памяти. – Даже зная, что эти люди засели в нашем доме, выселили нас в сарай? Думаю, о том, что Кузьма бегает по улице босиком знали все. И вы в том числе, – я осмотрелась. Мужчины за столом замерли, поняв, что сейчас будет. Дочери хозяйки переглядывались, а моя «сваха» отвела глаза.

– Что-о? – словно все еще не поняв, что гостья сейчас не просто говорит, а обвиняет ее, Мария Петровна попыталась встать, но словно передумав, осталась за столом и вперила в меня широко распахнутые глаза.

– Ничего, любезная Мария Петровна, ничего. Вы полностью подтвердили мои мысли о соседской взаимопомощи. Я не планировала в гости. Это все Екатерина Ивановна. Благодарю за обед, – я встретилась взглядом с обалдевшим от моего поведения Кузькой и добавила: – Екатерина Ивановна, мы воспользуемся экипажем, чтобы вернуться, и с вашими вещами отправим его обратно. Думаю, у вашей любезной подруги найдется комната, в которой вы сможете ночевать, если не хотите застать в дороге ночь.

Мы в полной тишине вышли из столовой, уселись в карету и тронулись домой. Не терпеть двуличных людей я научилась еще в прошлой жизни, и там мне было побольше лет, чем хозяйке дома. Да и детей мне с ней не крестить, как говорится.

– Знали они, конечно, матушка. Егорка – сын ихней прачки прибегал ко мне, и рыбалили мы с ним вместе. Он мамке все рассказывал. И она нам бывало даже гостинцы отправляла, – мой самый верный друг и единственный, любящий меня человечек только подтвердил то, о чем я догадывалась все это время.

– Не «ихней», Кузенька, а «их». Знаю, негде тебе было учиться. Но ничего. Летом ты почитаешь, набьешь руку. А осенью найдем тебе хорошего учителя. Идет?

– Идёт. Тогда мне и Прасковью придется учить, и Егоршу. А то по-новой от них слов наберусь. Неправильных! – мальчик жался ко мне, и, казалось, готов был выполнить любое мое желание, поддержать, укрепить в моей правоте, лишь бы я была.

От захлестнувшей нежности к нему я расплакалась, да так громко, что возница остановился посреди дороги. Мы как раз проезжали редкую посадку – насаженные, видимо, специально, чтобы с полей не выдувало зимой ветер, березы. Раньше в таких я собирала грибы, когда гостила у бабушки в деревне. Колхозы были богатыми, поля – ухоженными.

– Барыня, случилось чего? – с этими словами крепко сбитый мужичок обернулся с козел и уставился на меня, ища причину моего рева.

– Ничего, ничего, поезжай! – приказала я.

– Точно? – словно не доверяя, переспросил он, а потом посмотрел куда-то за мою спину.

И я услышала лошадиный топот.

– Поезжай, – приказала я, стараясь отереть лицо от слез.

– Это барин, похоже, из дома, где вы гостили. Может забыли чего…

– Алла Кузьминична, – сначала раздался голос, а потом гонец сровнялся с нами, и я увидела того самого Василия – старшего сына Марии Петровны. Этот щеголь явно гнал лошадь, но выглядел так, словно вышел из салона красоты.

Я понимала, что он разглядывает мое заплаканное, покрасневшее скорее всего, лицо, но спросить его было не о чем, и я просто пялилась на мужчину непонимающе.

– Алла Кузьминична, позвольте, я провожу вас, – спросил он.

– Едем, – уже окрепшим голосом приказала я вознице и принялась поправлять жилет на Кузе. Боялась я только одного – этот щегол увидит в моих глазах то, что видел, наверное, в любом женском взгляде – интерес.

«Мы к равнодушным людям относимся с равнодушием» – пронеслось в голове давно заученное правило. Столько лет я просила, умоляла, доказывала, что мимо чужой беды проходить нельзя, иначе, она дойдет и до твоего дома, но позже пришла к пониманию, что это как особенности разных видов животных: у кого-то хвостик, у кого-то полная слепота – не чувствуют и не видят некоторые люди ни ответственности, ни даже сожаления.

– Здесь безопасно, Василий… простите, я не услышала, или не запомнила вашего отчества, – я смотрела вперед, но видела его, движущегося рядом с нами боковым зрением.

– Я не называл отчества. Полагаю, мы можем разговаривать и без него. Мне… мне неудобно за поведение своей матушки… меня не было в усадьбе последние три года. Я и не знал, что вы жена Алексея! – голос его звучал уже не так ровно, как когда он красовался перед нами в гостиной.

– Я вас ни в чем не виню. Можете вернуться, и продолжать жить свою жизнь. Я не обижена и на вашу матушку. Мне, если так можно выразиться, на нее все равно так же, как и ей на меня и на моего сына. И прошу вас, передайте Екатерине Ивановне, что в ее компании я больше не нуждаюсь. Даже рада, что вы нас догнали, иначе, переживала бы, что не сказала всего и ей, – довольно выдохнула я и попросила возницу поднять крышу, ибо солнце светит нещадно.

Дома я велела прислуге, приехавшей с гостьей, быстро собрать вещи и отчаливать. Когда вечером мы с Кузей остались вдвоем, наконец выдохнула, словно скинула тяжёлую ношу.

Пожалела ли я о скандале, учинённом мной в гостях? Нет. Скандала я не планировала. Хотелось лишь высказать всё, что я думаю об этих людях. Останься Алла живой, вряд ли они с мальчиком справились бы в дальнейшем. Но всё же она была его настоящей матерью. Может, со временем горе отпустило бы, и с должной поддержкой она вернулась бы в жизненное русло. Но заступников не нашлось.

Я читала Кузе перед сном, гладила его по голове, шептала, какой он молодец. А он засыпал с улыбкой, словно радовался своему возвращению в безоблачное детство. Наверное, ему снились мать и отец. А мне безумно хотелось продлить его счастливую пору.

Утром, еще до завтрака, меня нашел Тимофей и сообщил, что все остатки, кроме рассчитанных на лето для усадьбы, почти перевезли в деревню.

– Люди довольны? – спросила я, ожидая от управляющего смены настроения, после того как поймёт, что мы практически спасли деревню от голода. Иначе им пришлось бы есть лебеду и крапиву, которые только-только начали появляться вдоль заборов.

– Довольны. Только… напуганы очень. Не знают, за что им эта помощь.

– А раньше разве они сами справлялись? Мы не отвечали за них? – я удивилась искренне.

– Раньше до такого не доходило, а в ненастные годы все имели запасы. Харитонов же нынче вывез из деревень и продал почти всё подчистую, – по выражению лица Тимофея было понятно, что это не все плохие новости.

– Что ещё? Говори, что хотел и что замалчиваешь! – приказала я проклюнувшимся накануне серьёзным голосом.

– Страшусь я, барыня. Как бы нам боком не вышло вот это… без запасов.

– Раньше времени поминки не надо устраивать. Пока все живы-здоровы, слава Богу, – меня не радовал этот разговор, а кроме этого, заставлял ещё и самой задуматься: не натворила ли я чего-то такого, о чём пожалею в скором времени.