История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 18

– А теперь? Запас этот в усадьбе? Где? – я не собиралась стоять тут и предаваться любованию природой, хоть и было за что глазу зацепиться: яблони, скорее всего, не сортовые, а что-то типа ранеток, только-только расправляли листья. И пахло этой клейковиной, пробивающейся травкой, навозом, в общем, пахло зарождением нового.

– Тута, – Тимофей опять начал мять в руках шапку и переступать с ноги на ногу. – В амбаре, как всегда. Чичас, правда, с горкой, ведь раньше это в деревне все лежало, а как сеять начнем, повезём, – он моргал, не понимая, в чём проблема.

– А коровы? Там в деревне коровы есть?

– А как же? Молоко и сметана, сыворотка, масло – все из деревни!

– Поехали в Погибаевку вашу, – приказала я.

– Нашу? – не понимая, переспросил управляющий.

– Нашу, нашу, мил человек. Мы сейчас все в одной лодке, друг мой Тимофей. Коли народ с голоду пухнуть начнёт, и мы тут не долго, знаешь ли… проваландаемся.

По дороге подсадили Кузьму и Парашку, как по-простому называли девчушку. Котомку, что собрал в кухне Кузя, она прижимала к сердцу, а в глаза мне смотреть боялась.

Я думала о том, что из деревни отправляют молоко, когда у самих дети от голода пухнут.

– Прасковья, а ты деревню хорошо знаешь? – я решила просто отвлечь девочку. – Сколько домов в деревне?

– Три дюжины, да только в некоторых одни старики остались, – скоро, не думая, ответила девочка.

«Так, дюжина это получается двенадцать? Значит, тридцать шесть выходит?» – быстро я искала ответы у себя в голове.

– А сколько мужиков в деревне? – не отстала я.

– Ой, барыня, я так и не скажу сразу. Зимой кто-то, может, помер.

– Тимофей, ты ответишь? – обратилась я к опустившему плечи Тимофею. Он явно не понимал, что такого случилось, что я, как пчелами покусанная, решила ехать в деревню. Не бабское дело, и уж тем более не барыне про это думать. Сидеть с книжкой или с вышивкой – её дело.

– Три десятка могутных ишшо, остальные или старики, или мальчишки. Но десяток можно считать за работяг хороших.

– Значит, сорок примерно, так? А коров сколько?

– Коров голов двадцать…

– И все доятся? – несколько опупела я.

– Да, это дойные. Тёлок больше, а первотёлок пока не считаем, их молоко почти все телятам идет, – отвечал он спокойно. И это тоже меня успокоило: хозяйство мужик знает.

– Значит, телят молоком кормят, а дети с голода мрут? – не выдержала я и озвучила свое переживание.

– В деревне есть бабка одна, так вот она больше меня знает. Старостой ее дед значится. Но там всем она заправляет. Дед только разговоры говорит. Правда, хорошо чует, когда пахать, когда сеять, какой год будет, какие луга под пар оставить. Но Сыриха головастая баба. К ним и поедем сначала, – почему-то перевёл тему разговора Тимофей. Мне показалось, он имел в виду, что именно они там многое решают.

Деревня открылась взору часа через полтора нашей неспешной дороги. И я открыла рот: речка, словно опоясывающая гору, а между ними одной улицей, как игрушечные домики в ряд. Все окна на реку, а за домами огороды.

Поля, как я поняла, находились за рекой, и там было пониже. Если речка разливалась весной, то дома не топила, а топила именно эти поля. По берегу на той и другой стороне – берёзы, перемежающиеся кустами. Наверное, рябина, калина и черемуха: такие я видела в деревнях возле рек. Особенно красиво было осенью, когда желтые, красные, палевые листья, словно костры, горели в закатном солнце.

– Огибаевка, – пробормотала я. – Слышь, Тимофей, деревня ведь гору огибает, и правда. Огибаевка ей название, а не Погибаевка, – уверенно заявила я.

– Может, и так, да только все ее Погибаевкой зовут.

– Ты бы лошадь назвал Умираловкой?

– Не-ет, барыня, ты чего же? Как можно? – Тимофей даже обернулся.

– Вот так и с деревней. Назовешь плохо, так она и жить будет плохо, понимаешь?

– Велите название поменять? – он относился ко мне как к взбалмошной бабе. Да, бабе-барыне, но всё равно бабе. И мне плевать было, что он думает в эти минуты.

– Велю. С этого дня называть ее только Огибаевка, понятно? Прошка, ты тоже там своим скажи, мол, барыня велела: больше никакой Погибаевки. Никто не погибнет больше. Ясно?

Тимофей что-то бурчал вроде: ваша деревня – вам и называть. А Параша часто-часто кивала головой, мол, обязательно донесу!

Бабкой Сырихой оказалась женщина лет сорока. Мне даже спросить пришлось у старухи, сидящей у её постели, сколько лет умирающей.

Да, я дала бы лет шестьдесят. Но все равно, баба со здоровенными руками, лежащими на лоскутном одеяле, щекастая, как младенец, со вздымающейся, словно кузнечные меха, грудью, никак не походила на бабку.

– Значит, умираете, уважаемая? – спросила я громко.

Умирающая распахнула глаза и, увидев меня, снова их закрыла. Даже зажмурилась, вроде как нет её, тюти, понимаете?

– Умирает горлица, – прошамкала старуха, сидящая рядом.

– Сколько годков-то ей? – уточнила я, присев на табурет, поднесённый мужиком, тоже непонятного возраста, но сильным, высоким, с богатой седой шевелюрой.

– Сорок…. Шесь, может, али семь, – долго подумав, ответила бабка.

– А смерть ждёте от чего? От голоду? У нас тут поветрие такое, что ли?

– Сердце, говорит, лопает от горя. Рвётся на куски, – старуха тоже оказалась весьма удивительной, говорливой и всезнающей.

– Так кто здесь Сыриха? – зычно крикнула я, встав. Да не рассчитала, и табурет отлетел назад, к печи.

– Йа-аааа, – простонала лежащая на смертном одре.

– Сердце давно болит? – я смотрела на неё и не видела ни гримасы, которая присуща больным с сердечной болезнью, ни ойканья, ни айканья. В общем, странная больная.

– Три дня как. Рвётси на куски, и кровь перестаёт бежать по телу, – трагедии в словах было больше, чем в ней самой веса.

– Ты муж её? – спросила я мужика. Тот стоял, как нашкодивший школьник, прислонившийся к печи. Глаз не поднимал, в руках веточка, которую измочалил уже всю, на палец накручивая.

– Ейный, ейный, барыня. Я Иван. А она Матрёна. Вот, – он зыркнул на жену и, быстро отвернувшись, стал смотреть на меня, то ли просительно, то ли ожидая чего-то.

– Рассказывай, только быстро, – снова гаркнула я и упёрла руки в бока, как это делала Ульяна, когда приходила меня травить. Но руки соскальзывали: не хватало моей новой фигуре выпуклости в районе окорока, как раньше. Руки приходилось держать самой.

– Не говорите с им, барыня, это же чистый кандальник, сучий хвост, отступник! – голос ее набирал силу, и я ждала, когда она взорвётся и, соскочив с одра, примется его лупить.

– Тогда сама говори, Матрёна! – приказала я.

– С девками гулеванит, с вдовами тоже не гнушаетси. Только глаз прикроешь, а он ужо на сеновале. Али ишшо где…

– Да роблю я тама! Дел невпроворот! Неужли мне возле тебя сидеть, рядом с опарой? – мужик будто выпрямился и голосок его окреп.

– Окортомился, охальник? – взвыла баба в голос.

Моя родная прабабка, прожившая до девяноста семи лет, говорила так о моем муже, и перевод этого «окортомился» я прекрасно знала. Когда мой муженек начал приезжать к ней в дом со мной и прикидывать, за сколько его можно продать, та выскакивала, вопреки своей уже не особой поворотливости, из-за занавески и обещала дольше него прожить. Значило это: освоился, почувствовал себя хозяином.

– Барыня, дел в деревне выше крыши, а я возле нее сижу, сопли подтираю. Она ить ежели и умрёт, то только через мою смерть, – теперь Иван через слова и через взгляд уже просил о помощи.

– Иван, зови мужиков, пусть ее выносят. В город повезём, к доктору. Раз больна, лечить надо. Доктора знаю одного хорошего. Он ей пузо разрежет, сердце достанет, зашьет суровыми нитками и опять будет работать. Только больно, конечно, да и страх какой. Он рассказывал: лечат уже.

– Не-пое-еееедуу! – завыла баба, накрываясь с головой одеялом.

Мне вся эта катавасия порядком надоела. Да и ребенок, умирающий от реального недоедания, был куда более интересен, чем эта самодурка ревнивая.