История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 17

Ругать девушку я не стала, но посмотрела на неё грозно. Да и сообщила о возвращении управляющего она только за завтраком, когда я спросила.

– Ну, теперь заживём как баре! – выдохнул Кузьма, обмакивая блин в варенье, а потом в сметану.

– А раньше не жили? Вроде, мы и есть «баре», – хмыкнув, ответила я, торопясь поскорее закончить с едой. Аппетита не было. Хотелось быстрее покончить с вопросами, накопившимися в голове.

Я помнила из книг, да и со слов бабушки моей, что в деревне один весенний день кормит зимний месяц. Хозяйственником крепким я никогда не была, но теперь у меня были обязанности. Делать что-то для себя лично никогда не умела, а если появлялись подопечные, вдруг откуда-то появлялись силы и возможности, не говоря о напористости.

Тимофей, несмотря на тяжелый день накануне и бессонную ночь, уже руководил во дворе: отчитывал мужика за плохо вычищенную конюшню.

Там я его и застала. Не торопилась себя обозначить, медленно брела по загону, в котором по разным стойлам обитали лошади. Я насчитала шесть. Подумала, что если здесь есть лошади Харитоновых, то надо постараться оставить их себе. За моральный ущерб, как минимум.

– О! Барыня, вы сегодня даже посвежели, порозовели, – управляющий расплылся в улыбке, заметив меня. Снял шапку и, как всегда, схватив ее обеими руками, мял. Я решила, что это некое выражение уважения ко мне.

– Да. И всё благодаря тебе, Тимофей, – совершенно искренне ответила я. – Любого в этом доме возьми – никто не побежал за помощью,– я отметила, что мужик, на которого орал Тимофей, под шумок скрылся с глаз, и мы остались одни.

– А вы тут чего? Не ходите, плохо убрано, свежую солому не рассыпали. Все в дом принесёте, – засуетился он, указывая на выход.

– А я специально сама пришла, давай присядем, разговор есть.

Осмотревшись, нашла в разных углах грубо сколоченные табуреты. Тимофей отследил мой взгляд и быстро принёс пару.

– Хорошо, конечно, что усадьба вернулась, да только это ведь не всё, правильно? Ты один знаешь, что память у меня теперь дырявая. Что-то вспомнила, а что-то как в тумане ещё. Весна уже. Чего полагается сейчас? Пахать? Сеять? – не зная, как разъяснить мужику мои заботы, я перебирала из головы подходящие действия, старалась не воткнуть неуместное: «косить».

– Погибаевка ужо начали! – засомневавшись, но после моего жеста он присел. – Я вчера заехал попутно. Хоть и поздно уже, но старшего нашёл. Они как раз там собирались в усадьбу идти, узнавать, почему никто приказа не даёт. А как узнали, что Харитоновых забрали, так всю деревню подняли, чтобы хорошие новости сообщить! Пахать сегодня вышли, думаю. Дня три-четыре уйдёт на это.

– А у нас, получается, земля только в Погибаевке? – уточнила я

– Теперь так. Но нам хватит. Продавать, конечно, нечего будет, да и соломы маловато. Покупать придётся…

– Тимофей, ты мне вот что объясни… – я не знала, как донести до него свои мысли, но решила говорить прямо: – Почему супруг именно Погибаевку прописал в наследстве, как непродаваемую деревню? Вот всё остальные, мол, продавайте сколько хотите, а эту деревню не трожьте!

– Хм, – он наконец отпустил одной рукой свою спасительную шапку и почесал густую черную шевелюру. – Земли там хорошие, угодья, сытные для скота, да и люди уже сколько поколений, считай, с Алябьевыми… Не знаю, барыня. Может, любилась ему деревня та? Я никакой тайны в том не вижу.

– Ладно, если чего вспомнишь… может, он там планировал что? – я надеялась этот вопрос решить сегодня, чтобы карты были на руках. Но, по всей видимости, выходило, что это бзик такой был у моего супруга. Чуда не произошло. Никаких там изумрудов Алябьев не нашёл. Или просто не говорил ничего управляющему? Тогда кому? Умер ведь не в один день, не скончался скоропостижно. Кто-то должен знать. Или, правда, просто по душе ему была та деревня…

Мария с Алёной оказались самыми шустрыми в поместье. Если Тимофей управлял мужиками, не влезая в женские домашние дела, то эти две девки споро управлялись с бабьём. В этом я уверилась за пару дней. Достаточно было просто понаблюдать. Еле себя держала, чтобы по привычке не построить всех и новые указания не дать. Только потом остановилась и приказала себе же: «они тут без тебя годы и годы существовали. Без телефонов, прогноза погоды и врачей. А значит, знают поболе тебя. Понаблюдай пока, советов не давай.».

Кузьма как-то в дом пришел с девчушкой из обслуги. Я, сидя после обеда в гостиной в кресле и решая, что делать сегодня, услышала шепотки. Сделала вид, что задремала. Парочка прошмыгнула за спиной в сторону столовой. Там минут пять пробыли, и на обратном их пути я уже стояла в дверях. Алёна в это время пошла рыбу принимать у пацанят, что за неё отвечали и удили ежедневно. Рыба шла с икрой, сытая, крупная.

– Ой, матушка, а мы тихохонько, чтобы не будить. Неужто нашумели так? – пялил на меня глаза Кузьма.

К слову, паренек и дня не продержался, чтобы не переодеться в поношенное. Нашёл где-то свой старый картуз, подаренный, видимо, взрослым, поскольку на затылке был грубо стянут суровой ниткой, чтобы не съезжал на глаза.

– А это кто? – я с любопытством рассматривала «подругу»: выше на пару голов, тощая, как щепка, но щекастая при этом всём, испуганная, как мышь, сидящая в бочке, открытой хозяйкой.

– Это Прасковея, нашей прачки дочка. Она шить знаешь, как умеет? Залюбуисси! Стежок к стежку… – Кузьма пел соловьем, причём использовал крестьянскую речь, будто специально. А при всём этом за спину прятал узелок немалый.

Девка, покрытая платком, пучила на меня глаза и… икала.

– Оставь скарб-то, принеси подружке своей воды, жених! – серьезно сказала я.

– Ой, да она не шибко-то балована, на улице попьёт, – Кузя явно торопился выйти из дома и сейчас свободной рукой подталкивал Прасковью ко мне, надеясь, видимо, что в момент, когда я отойду, они проскочат и все решится.

– Вы в поход пошли? – кивнула я на узел. – Или на пикник?

– Куда? – прошептала, наконец, хоть что-то девчушка и снова икнула, испуганно прикрыв рот руками.

– Неси воду, жених, – приказала я и протянула руку, чтобы получить узел. – Я пока подержу.

Кузя опустил голову и протянул мне то, что меньше всего сейчас хотел доверить мне.

– Это не воровство, барыня, не воровство, – как только мой названый сынишка потерялся в столовой, заревела девка, упав на колени. – Кузьму не просила я. Только рассказала, что дома не осталось ни одного зернышка. Совсем ничего. Тятю мамка ишшо кормит, он чичас пашет на поле, меня малёха кормют, а вот Никитку-у, – завыла она на имени, наверное, брата.

– Никитка маленький? – я отложила узел, в котором, скорее всего, были хлеб, оставшиеся блины и бутылка молока.

– Вот такой от, – она раздвинула ладони, и я поняла, что это где-то сантиметров сорок.

– Младенец?

– Ага, дня три, наверно. Молока у матушки нет совсем, хоть бы сосунец дать: хлеба жеваного в тряпке. А хлеба мы не видели с зимы. Семена новый барин вывез, мол, сам привезёт, когда время придёт, – девочка закрыла ладонями лицо и завыла.

Кузьма, вернувшийся с кружкой воды, бросился к девочке.

– Отпаивай давай свою подругу. И скажи мне, откуда она? – строго приказала я, отдав ему в руки поклажу.

– С Погибаевки, знамо дело. У нас чичас только Погибаевка, – ответил Кузя, подставляя кружку к стучащим зубам Прасковьи.

Расспрашивать детей о положении дел в деревне с упадническим названием было глупо и жестоко. А ещё глупее было взращивать в себе революционное настроение раньше революционеров – победить всех у меня не получится. Значит, надо решать проблему этой самой деревни, а не всего мирового уклада.

– Тимофей, а ты почему не рассказал, что в деревне голод? – гаркнула я, да так, что мужик чуть с ног не свалился.

– А как чичас иначе, барыня? Весна! Да у них ещё и запасы все выгребли. Раньше они хоть из семян могли разжиться, а теперь…