История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 1

Голова гудела так, словно вчера я решила обмыть все звания скопом, включая те, что мне и не светили. Ощущения были, мягко говоря, не комильфо: никакого тебе родного запаха вчерашнего борща с чесноком и кошачьих сюрпризов в лотке в прихожей. Только какая-то приторная дрянь, отдающая ладаном и старой пылью.

И главное – ни одной знакомой складочки на матрасе. Я, Алла Кузьминична, пенсионерка, а по совместительству гроза всех уличных хулиганов и алкоголиков района, обычно сплю на своем родном диване, который по возрасту старше меня лет на тридцать, но при этом держит форму лучше любого спортсмена на химикатах или новомодного ортопедического матраса за бешеные деньги. А тут…

 Я попыталась открыть глаза. Что за чертовщина? Свет какой-то тусклый, будто лампочку на сорок ватт ввернули. И стены… нет, не обои в цветочек, как у меня, а что-то вроде досок, выкрашенных в цвет тошнотворной каши. Потолок низкий, того и гляди, приложишься головой, если встанешь не с той ноги. Мебель – тоже сплошное недоразумение: стол, похожий на табуретку-переросток, пара стульев с облупившейся краской да какой-то шкаф, видавший, наверное, не только революцию, но и Бородинскую битву.

 «И это что за каталажка?» – пронеслось в голове. Моя двушка хоть и не хоромы, но просторная, а тут словно в чулан запихнули. Я резко села, тут же оглушительно хрустнув позвоночником. На мне была не родная байковая пижама в клеточку, а какая-то ночная рубаха, больше похожая на мешок, да ещё и из тонкой шуршащей ткани. Вроде бы даже чистая.

 Сюрприз на сюрпризе, ёлки-палки.

– Так, Алла Кузьминична, без паники! – приказала я себе. – Дышим глубоко. Сейчас разберёмся, кто тут накосячил… Да что за чертовщина?! – вырвалось сиплым шепотом. Голос тоже был чужой, слишком тонкий, слишком… женственный.

Я скинула ноги на пол, и тут же под пятками ощутилось что-то холодное и шершавое. Никакого тебе привычного линолеума, прости Господи, даже не палас. Деревянные доски. Ну, здрасьте, приехали!

Тут в небольшое окно, занавешенное шторками-задергушками, «заглянула» луна, и я увидела свои руки… И поняла, что это не мои. Эти были бледные, тонкие, с длинными ухоженными пальцами, без единого шрама  или хоть намека на привычные уже мне мозоли.

Я поднесла ладонь к глазам – кожа гладкая, без единой морщинки.

Поднесла другую руку и быстро провела по щеке. Где морщины-то? Где шрам над бровью, что остался после драки с подростками лет пятнадцать назад? Задыхаясь от нарастающей тревоги, я отбросила тоненькое одеяло и встала. Тело было непривычно лёгким, почти невесомым, словно на диете сидела год. Видимо, на водной. Потому что такую тонюсенькую талию можно получить, если год сидеть в подвале. Без нажористых припасов типа варенья и картохи! Взгляд метнулся к большому зеркалу в темной деревянной раме над столом.

Подошла и глянула. На меня смотрела молодая женщина лет двадцати пяти максимум, с бледным лицом, большими глазами, обрамленными темными кругами, и копной спутанных темно-русых волос. Одета в тонкую ночную рубашку из какого-то очень маркого материала, сквозь которую просвечивали ключицы. Да, определенно не я. Куда делись крепкие плечи, суровое, хоть и немного располневшее и оттого кажущееся более добрым лицо?

«Операция "Зазеркалье", блин.», – пронеслось в голове

Я огляделась по сторонам, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Ничего. Ни телефона, ни моих любимых «стограммовых» гантелей, ни даже Кузи, моего трёхлапого кота. Думала, может, похитили? Но кто ж меня такую будет похищать? Не каждый даже за деньги захочет вынести бабку под девяносто кило с третьего этажа. Да я сама кого хочешь похищу, если доведут. Так отхожу трековыми палками! Пару лет назад их купила, но сходила с ними раз пять, не больше. В парке. Там старух, как одного очень питательного субстрата за баней. И все довольные, радостные! Чего радоваться? Спина болит, «хвост отваливается» … в общем, посмотрела на них и домой пошла. Читать.

А дальше, как говорится: «В хозяйстве и пулемёт – скотина». Удобно ими, палками этими из-под дивана кота выгонять, носки потерянные доставать или мышу дохлую.

И тут в углу, где стоял маленький, видавший виды диванчик, я заметила его. Маленький комочек под тонким одеялом. Сначала подумала, что это Кузя мой спит. Ещё обрадовалась, что нас с моим котом не разлучили. Но потом комочек пошевелился и раскинулся. Показались завитки рыжих волос и щека, примятая подушкой.

Мальчик. Лет… ну, на вид лет шесть-семь тихонько посапывал.

– Это ещё что за пассажир? – пробурчала я себе под нос. Я ж не рожала, слава богу, на старости лет. И племянников не имела. Неужели из памяти чего всплыло? Ведь всю свою сознательную жизнь в детской комнате милиции! Или это… нет, только не это. По спине нехорошо и липко побежали лапки страха. Дочиталась макулатуры про попаданок. Вот оттуда и сон страхолюдный!

Мой мозг, привыкший к работе по регламенту, сразу же выдал: «Сбой системы! Неполадки в программе! Сон, Алла Кузьминична, обычный сон, вызванный, видимо, передозировкой корвалола на ночь.».

И я решила своего голоса разума послушаться. Никогда он меня не подводил. Снова зарылась под одеяло, которое, кстати, было неожиданно приятным на ощупь – никакого тебе синтетического скрипа, чистое хлопковое чудо. Зажмурилась покрепче, сделала десять глубоких вдохов-выдохов, как учила психолог из районного отдела (которая сама потом уволилась, не выдержав нашего контингента), и благополучно провалилась в новую порцию безмятежного забытья.

Пробуждение на этот раз было… тоже иным. Ни тебе звонка будильника, который всегда орал, словно пожарная сирена, ни привычного "мяу!" от Кузи, требующего жрать немедленно и обязательно курячьего фарша.

Вместо этого в ноздри ударил ни с чем не сравнимый, божественный, мать его, запах печёного хлеба. Вот этого аромата, который в моей жизни можно было разве что в пекарне у метро вдохнуть, да и то, если успеешь до закрытия. А тут он витал, густой и тёплый по всей этой каморке.

И на фоне этого аромата… раздалась песня. Негромкая, слегка фальшивая, но такая… душевная, что ли. Кто-то тихонько напевал себе под нос что-то про несчастную долю, про то, как «утка плавала в реке, а лебедь плавал на пруду, и бедная сиротушка не знает, куда ей и пойти.».

Ну, прям слезу вышибает! Я приоткрыла глаза, наблюдая сквозь ресницы. Оказалось, источник этого оперного шедевра находился прямо у небольшой побеленной печурки. Тот самый мальчишка, который вчера спал на диванчике. Он, пригнувшись, что-то колдовал с ухватом, пытаясь достать из топки, видимо, тот самый хлеб. Свет из маленького окошка падал на его растрепанную макушку и худенькие плечи. Тоненький голосок выводил очередную жалостливую руладу про осиротевшую птичку. И от этого зрелища сердце моё, видавшее виды и закалённое в боях с трудными подростками, почему-то ёкнуло.

 И тут до меня дошло. Никакой это не сон. Никакой. Комната та же. Стол-табуретка на месте. Шкаф-ветеран тоже тут. И этот мелкий, который поет про уток. Ну, здравствуй, новая реальность, мать твою! Кузькина мать, которой теперь придётся разбираться не только с драками за гаражами, но и с… а с чем тут разбираться? С печками? С ухватами? С жалостливыми песенками?

«Ну Кузьминична, – вздохнула я про себя, – дожила. Теперь ты, видать, не только хулиганов, но и уток спасать будешь. Только вот сначала надо понять, где я и кто этот мелкий. А то так и до маразма недалеко.».

Я чуть приоткрыла глаза и резко, как всегда, спросила:

– Ну что, певун, много напел? Хлеб-то хоть не сжёг? – и замерла, ожидая его реакции. Это ведь мой голос, но звучит как-то странно… тоньше, что ли? Значит, точно не приснилась ночь!

Он замер. Замер так, словно его кто-то щёлкнул по носу, и он превратился в статую. И тут… БАХ! Ухват этот железный дьявол с грохотом рухнул на пол, подняв облачко пыли и заставив меня вздрогнуть. Ну вот тебе и на, сейчас этот мелкий начнёт орать, как недорезанный поросёнок, и придётся мне его укачивать, уговаривать.