Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван" - Страница 12

— Она не фигурант. В этом весь смысл.

— Для тебя — не фигурант. Для них — инструмент давления. — Он посмотрел на меня. — Нечаев не забудет.

— Я на это и рассчитываю.

Мамонтов поднял бровь.

— Объясни.

— Нечаев умный. Умные люди после поражения делают одно из двух: либо удваивают ставки и лезут напролом, либо меняют тактику. Напролом ему сейчас нельзя — Митрошин создал документальный след, и любое новое давление будет выглядеть как месть, а не как следствие. Значит, он будет ждать. Искать другой угол. — Я поставил стакан. — Это даёт мне время.

— Время на что?

— На то, чтобы закрыть его первым.

Мамонтов долго молчал. За окном Энск спал — тихо, без понятия о том, что в нескольких точках города этой ночью решалось, кто кого.

— Ты изменился, Чапыра, — сказал он наконец.

— Все меняются.

— Нет. — Он покачал головой. — Не все. Ты раньше воевал за себя. За позицию. За выход. А сегодня ты полез в здание КГБ за бабой. — Он поднял руку, останавливая мой ответ. — Я не осуждаю. Я говорю: это другой человек.

Я не стал спорить. Он был прав — частично. Я действительно сделал то, что противоречило любой холодной логике выживания. С точки зрения стратегии, правильным ходом было бы дать Митрошину работать по официальным каналам, самому залечь на дно и ждать. Это было бы рационально. Это было бы безопасно.

Но я пришёл.

И я до сих пор не был уверен, что полностью понимаю — почему.

Я попрощался с Мамонтовым в половине третьего. На улице мороз окреп, асфальт блестел тонкой корочкой льда. Я дошёл до своей машины пешком, не торопясь.

И всё равно, уже открывая дверь УАЗа, я остановился.

Достал блокнот. Перечитал три фамилии, написанные час назад под фонарём. Потом написал четвёртую — ту, которую откладывал давно. Человек в Москве. Контакт из прошлой жизни, точнее — из будущей. Номер телефона, который я помнил наизусть и которым никогда не пользовался, потому что каждый раз находил причину подождать.

Сегодня ночью причин больше не было.

Я убрал блокнот и сел за руль.

Утром я узнал от Митрошина, что накануне вечером, за час до того, как я вошёл в здание УКГБ, в следственный отдел поступил запрос из Москвы. Не из МВД. Не из прокуратуры. Из аппарата, который не имел никакого отношения ни к Нечаеву, ни к местному делу о валютных операциях. Запрос касался меня лично. Моего личного дела. Моей биографии. Моих контактов за последние полгода.

Кто-то в Москве интересовался мной ещё до того, как я объявил войну Нечаеву.

И этот кто-то был явно не на его стороне.

Я сидел с этой информацией несколько минут — молча, в пустом кабинете, глядя в окно на утренний Энск. Потом взял блокнот, нашёл четвёртую фамилию и обвёл её кружком.

Партия разворачивалась шире, чем я думал.

Глава 5: Добро от Министра

Шафиров ждал в машине.

Чёрная «Волга» стояла в дальнем углу двора, между мусорными баками и трансформаторной будкой, двигатель работал вхолостую. Из выхлопной трубы тянулась белая нитка пара — растворялась в темноте и снова появлялась. Было начало пятого. Мартовский мороз прихватил лужи за ночь, и теперь они поблёскивали под фонарём как дешёвое стекло.

Я постучал в стекло пассажирской двери. Щелчок замка. Я сел.

В салоне было тепло и пахло табаком, кожей и чем-то ещё — застоявшейся усталостью, что ли. Шафиров сидел за рулём в дорогом тёмном пальто, галстук ослаблен, но не снят. На висках за одну ночь прибавилось седины — или просто свет такой. Под глазами лежали чёрные тени. Он смотрел прямо перед собой, на кирпичную стену с облупившейся краской, и молчал секунду дольше обычного. Вид у него был такой, будто он не из Москвы прилетел, а вернулся из окопа.

— Дал, — сказал он наконец. — Добро получено.

Я не ответил. Ждал.

— Но условия его я тебе озвучу один раз. — Шафиров повернулся ко мне. Глаза у него блестели — не от слёз, не от радости. От того огня, который разгорается в людях, когда они ставят на кон последнее. — Никакой бумаги. Никакого приказа. Никакой директивы. Если выйдет — Поляков на столе у Щелокова, нам генеральские погоны и Москва. Если не выйдет, — он коротко усмехнулся, — Министр нас не знает. Он никогда нас не видел. Мы для него не существуем.

— Понятно, — сказал я.

— Тебе понятно. Мне понятно. Убедись, что твоей команде тоже будет понятно, прежде чем тащить их в это дело.

Я смотрел на лобовое стекло. Снаружи мороз разрисовал нижние углы тонким инеем — аккуратными кристаллами, как плесень на хлебе.

— Их уже не вытащить, — сказал я. — Они уже в деле только тем, что знают о канале. Если я сейчас отпущу их домой, Нечаев их закроет через неделю по одному — просто чтоб зачистить концы. Так что им выгоднее довести это до конца.

Шафиров посмотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Логика живодёра, — сказал он без осуждения.

— Логика человека, который хочет, чтобы все выжили.

За стеклом во двор вышел мужик в телогрейке — выгулять собаку. Лохматая дворняжка тянула поводок к мусорным бакам, мужик зябко переступал с ноги на ногу и смотрел в небо. Мы оба замолчали и ждали, пока он уйдёт.

— По Полякову, — сказал Шафиров, когда двор снова опустел. Голос у него стал тише, суше. — Я кое-что вспомнил в Москве. Вернее, кое-кого.

Он помолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить.

— Есть один отставник. Уволен из ГРУ в семьдесят первом, по здоровью. Мы с ним пересекались ещё в шестидесятых — не друзья, но люди, которые понимают друг друга без лишних слов. Я встретился с ним вчера вечером. Неофициально. Он помнит Полякова лично — работали в одном управлении. — Шафиров прикурил, выдержал паузу. — По его словам, у Полякова есть привычка принимать курьеров не напрямую. Всегда через посредника. Через человека, которого в Москве называют Артистом. Это не имя — кличка. За ней может стоять разный человек в разное время, но знак на входе всегда один.

Я слушал.

— Он не знает какой. Это уже ниже его уровня. Но то, что канал жив и активен — знает точно. Поляков сейчас в Москве. Покидать столицу в ближайшие недели не планирует.

— Значит, окно есть.

— Небольшое. — Шафиров раздавил окурок в пепельнице. — Уходи. Нам не стоит сидеть здесь дольше.

Я взялся за ручку двери.

— Полковник. — Я не обернулся. — Вы поставили на кон больше меня. Спасибо.

Шафиров не ответил. Только двигатель продолжал гудеть — ровно, терпеливо, как человек, которому некуда торопиться и незачем притворяться, что всё идёт хорошо.

Я вышел в мороз. Гаражный кооператив на окраине Индустриального района в такие часы выглядел как декорация к фильму про конец света. Бетонные столбики ограждения, покосившийся шлагбаум, поднятый намертво ещё, похоже, при Хрущёве, ряды железных ворот — ржавые, разномастные, с самодельными щеколдами и навесными замками. Между боксами стояла талая вода, в лужах плавали окурки. Нигде ни огня, ни звука. Только редкий мартовский ветер гонял по асфальту прошлогодний тополиный пух.

Я загнал машину за крайний ряд, вышел и трижды коротко ударил кулаком в металл нужного гаража.

Засов отозвался немедленно.

Скворцов открыл дверь и молча посторонился, пропуская меня внутрь. Штатский пиджак, кобура под левым плечом, на воротнике въевшийся запах табака. Небритый, злой, собранный — именно такой, каким и должен быть человек в половине шестого утра, которого вытащили из постели одним звонком без объяснений.

В гараже горела одна лампочка под жестяным абажуром — тусклая, рыжеватая, как закат в ноябре. От буржуйки в углу тянуло жаром и берёзовым дымом. Пахло мазутом, сыростью и паяльным флюсом. На стене, прикнопленная прямо к доске, висела карта города — в нескольких местах отмечена карандашом, без подписей, понятная только нам.

У дальней стены, на перевёрнутом деревянном ящике из-под автозапчастей, сидел Мамонтов. Шинель расстёгнута до середины, резиновые сапоги, папироса в пальцах. Генеральская осанка никуда не делась — прямая спина, тяжёлые плечи, неподвижность человека, привыкшего ждать столько, сколько нужно. Он смотрел на меня без приветствия и без вопросов. Ждал.