Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван" - Страница 11

Нечаев смотрел на меня долго. Изучал. Он был профессионалом — лучшим в своём роде. Именно поэтому я знал: сейчас он не злится, он просчитывает. Сколько у меня реального прикрытия. Насколько далеко зашёл Митрошин. Во что ему лично обойдётся упрямство.

— Ты очень уверен в себе для человека, у которого нет ничего, кроме тестя-прокурора и борзости.

— У меня есть папка с материалами, — сказал я ровно. — Ты знаешь, о какой. Ты знаешь, чьи там подписи. Ты умный человек, полковник: ты понимаешь, что если я не выйду отсюда вместе с Алиной, эта папка уйдёт не в МВД — в ЦК. Напрямую. Минуя всю местную вертикаль. И тогда вопрос будет не в том, кто прав, а в том, кто окажется удобным козлом отпущения.

Нечаев не двигался.

— Это угроза офицеру государственной безопасности.

— Это арифметика, — ответил я. — Считай сам.

Секунда. Две. Три.

В коридоре послышались шаги — быстрые, не по регламенту. Чей-то голос вполголоса через дверь: «Товарищ полковник, звонит начальник Управления…»

Нечаев закрыл глаза на долю секунды. Этот жест я запомню. Именно так выглядит человек, который проиграл раунд и уже знает об этом, но ещё не произнёс это вслух.

Он встал. Одёрнул пиджак. Посмотрел на Алину холодным, незамутнённым взглядом.

— Можете идти, гражданка Митрошина-Чапыра. До следующей повестки, — произнёс он с интонацией человека, который подчёркивает: это не конец, это пауза.

— Следующей не будет, — сказал я.

— Это мы ещё посмотрим.

Я взял Алину за руку. Её пальцы были ледяными. Она шла рядом, не произнося ни слова, только крепче сжимая мою ладонь — с каждым шагом сильнее, как будто боялась, что я исчезну.

На выходе из допросной я остановился и обернулся.

— Ещё одно, полковник. — Нечаев смотрел мне в спину. Я говорил тихо, только для него. — Ты умный. Не делай больше таких ходов. Следующий раз я приду не один и не с папкой.

Он ничего не ответил. Он был слишком профессионален для пустых слов. Но я видел в его глазах то, что мне было нужно: он запомнил. И он начал бояться — не шума, не скандала, а именно меня.

Мы вышли в коридор. Я не оглядывался.

Ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина. Резкий, мартовский, с привкусом мокрого асфальта. Я вдохнул его полной грудью и только тогда почувствовал, как разжались мышцы между лопатками. Напряжение не ушло — просто сменило форму. Из острого стало тянущим.

Алина шла рядом, всё ещё держась за мою руку. Она не говорила ни слова. Это было правильно: иногда молчание — единственная честная реакция на то, что только что произошло.

У входа топтался один из людей Мамонтова — молодой, в штатском, с характерной стойкой человека, привыкшего ждать в темноте. Он встретил меня взглядом, я мотнул головой: всё. Он кивнул и растворился в ночи.

РАФик стоял за углом. Двигатель тихо урчал на холостых.

— Сядь внутрь, — сказал я Алине.

Она остановилась.

— Альберт…

— Сядь. Я сейчас.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно, как будто видела первый раз. Потом молча открыла дверь и залезла в салон.

Я вернулся к входу в здание УКГБ.

Дежурный офицер снова встал при моём появлении — теперь уже с другим выражением лица. Не «запрет», а «осторожность». Разница тонкая, но важная. Он меня пропустил однажды и теперь нёс за это ответственность.

— Мне нужен полковник Нечаев, — сказал я.

— Товарищ полковник занят…

— Передайте. Буквально. Слово в слово.

Я говорил тихо. Мне не нужна была аудитория.

— Скажите ему: старший лейтенант Чапыра объявляет официальное уведомление о нарушении следственного регламента. Задержание гражданки Митрошиной-Чапыры без санкции прокурора будет отражено в рапорте на имя начальника УКГБ и в надзорном представлении Митрошина в областную прокуратуру. Отдельно — в докладной записке по линии МВД. Всё это завтра утром ляжет на столы. Если у полковника Нечаева есть профессиональные возражения — пусть оформит их письменно, с печатью и подписью. Я подожду.

Дежурный смотрел на меня, как на человека, который пришёл в горящий дом за шляпой.

— Вы… серьёзно?

— Запишите. Слово в слово. И проследите, чтобы полковник получил сообщение сегодня ночью.

Я развернулся и пошёл к РАФику.

Это был рассчитанный ход. Физический прорыв в допросную — это эмоция, это давление, это сигнал «я не боюсь». Но одной эмоции мало. Нечаев — профессионал, он умеет работать с эмоциями. Бумага — другое. Бумага означает: я не разовый псих, я строю дело. Я создаю документальный след, который в нужный момент становится оружием. В советской системе бумага с печатью опаснее любого пистолета.

Я сел в РАФик рядом с водителем. Обернулся.

Алина смотрела на меня с заднего сиденья. В полумраке салона её лицо было бледным, но глаза — живыми. Уже живыми.

— Ты вернулся, — сказала она. Не вопрос — констатация. Как будто проверяла, правда ли это.

— Я всегда возвращаюсь, — ответил я и кивнул водителю: трогай.

Машина мягко сдвинулась с места.

Несколько минут мы ехали молча. Я смотрел в боковое окно на ночной Энск: пустые улицы, жёлтые пятна фонарей, силуэты хрущёвок. Этот город стал мне привычным, как старая куртка — неудобная, но своя.

— Что там было? — тихо спросила Алина. — В папке, о которой ты говорил.

— Материалы.

— Какие материалы?

— Те, которых достаточно.

Она помолчала.

— Ты блефовал?

Я не ответил сразу. Это само по себе было ответом — но не тем, который она ожидала.

— Частично, — сказал я наконец. — Но они этого не знали. И теперь не узнают.

Алина смотрела в окно.

— Они отпустили меня не из-за папки, — произнесла она негромко. — Отпустили, потому что ты пришёл. Лично.

Я не стал ни подтверждать, ни опровергать.

РАФик остановился у двора с кирпичной пятиэтажкой. Я вышел первым, огляделся по привычке — чисто — и открыл Алине дверь.

— Сегодня ночуешь у отца, — сказал я.

— А ты?

— У меня ещё есть дела.

Это была правда. После того, что случилось, мне нужно было встретиться с Мамонтовым лично — не по телефону. Нечаев не успокоится. Он проиграл раунд, но он — полковник КГБ, у него есть терпение и ресурсы. Это значит, что я только что перешёл из состояния «следователь под давлением» в состояние «цель с приоритетом». Мне нужна была крепкая позиция ещё до утра.

Я проводил Алину до подъезда. На ступеньках она остановилась и обернулась.

— Альберт.

— Иди, Аля.

— Ты мог не приходить, — сказала она. В её голосе не было упрёка — только что-то другое. Что-то, чему я пока не подобрал названия. — Это было опасно. Для тебя.

— Я знал.

— И всё равно пришёл.

— Иди.

Она смотрела на меня ещё секунду — так смотрят, когда хотят запомнить. Потом кивнула и вошла в подъезд. Дверь закрылась с металлическим щелчком.

Я постоял ещё немного. Улица была пустой. Где-то далеко брехала собака, потом замолчала.

Я достал блокнот и прямо там, под фонарём, на крыле РАФика, написал три фамилии — тех, кому завтра утром уйдут копии надзорного представления. Мамонтов. Митрошин. И третья — человек в обкоме, который был должен мне ещё с дела по торговой базе. Долги в этом времени платили не деньгами, а поступками.

Я убрал блокнот, сел в машину.

— На Огородную, — сказал я водителю. — К Мамонтову.

Мотор взревел, и ночной Энск снова потёк за стеклом — серый, холодный и мой.

Мамонтов открыл дверь сам. Без пижамы, без растрёпанного вида — в рубашке, с папиросой в зубах. Значит, не спал. Значит, ждал.

— Живой, — констатировал он, посторонившись.

— Как видите.

— И она?

— У отца.

Он кивнул, пропустил меня в кабинет и закрыл дверь. Налил в два стакана — не спрашивая. Коньяк был хорошим, армянским, из тех, что не выставляют при гостях.

— Нечаев отпустил? — спросил Мамонтов.

— Отпустил. Но это не капитуляция. Это пауза.

— Я понимаю. — Генерал сел, потёр переносицу. — Ты понимаешь, что ты сделал сегодня? Ты физически вошёл в здание УКГБ и вышел оттуда с их фигурантом. Такого здесь не было никогда.