Синий на бизани (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 5

– Ну, что вы, полковник, не за что извиняться. Мне было очень интересно слушать ваш рассказ, особенно потому, что я могла следить за всеми перемещениями войск. Большое вам спасибо, – Она незаметно кивнула внимательному Уоллопу, и обед возобновился.

Когда все закончилось и мужчины сидели за портвейном, два адмирала и мистер Райт во главе стола оживленно обсуждали проблемы размыва, угрожавшего новому молу, а Джек сказал Рошу:

– Я никогда не имел чести встречаться с герцогом Веллингтоном: это, должно быть, выдающийся человек?

– Да, несомненно, и он очень хорошо умеет высказаться, просто так, без подготовки.

– А вы можете припомнить какие-нибудь замечательные фразы?

– Увы, у меня плохая память, особенно на цитаты. Посреди ночи, бывает что-нибудь и придет на ум, но вспомнить ко случаю не получается. Но все же, например, помню, что, когда мы потом осматривали поле сражения и увидели место, где было каре 27-го полка и лежало шокирующее количество убитых, он сказал мне: "После проигранной битвы самое большое несчастье – это выигранная битва". И затем, много позже, когда мы уже продвигались по Франции: "Это было чертовски серьезное дело: мы с Блюхером потеряли тридцать тысяч человек. Чертовски трудное сражение... наверное, самое трудное из всех, что я видел. Боже! Не думаю, что мы бы его выиграли, если бы меня там не было", – Наступила долгая пауза, во время которой моряки и ученый увлеченно обсуждали различные течения между европейским и африканским берегами, а Джек и Рош расхаживали взад и вперед по террасе, покуривая сигары. После полудюжины поворотов Рош продолжил: – Однажды он также сказал, что его солдаты – это настоящие отбросы общества. Это было задолго до Ватерлоо, и я полагаю, он часто так говорил, хотя впервые я услышал это не от него самого. Меня тогда оскорбили эти слова, ведь я составил свое мнение о солдатах на основе общения с теми, с кем я служил; но, уверяю вас, они всплыли в моей памяти и показались очень точными и убедительными, когда я возвращался в Париж, сопровождая больных и раненых, для которых не было места в Брюсселе: повсюду пьянство, беспорядки, неподчинение, воровство, мародерство и открытые изнасилования. Все это было просто отвратительно, а мы ведь были в номинально дружественной стране. Военная полиция работала, не покладая рук, и каждое утро устанавливала треноги, которые мы используем для порки, но толку от этого не было, и я был искренне рад, когда мы их всех загнали в казармы в Колиньи. В конце концов, я пришел к выводу, что люди, подвергнутые очень строгой дисциплине, как только их от нее освобождают, могут вести себя хуже самых закоренелых преступников. По крайней мере, так показывает мой личный опыт.

Джек кивнул, сказав: "Да, да, я уверен", но по его тону можно было понять, что, хотя эти слова были вполне справедливы в отношении армии, моряки в целом были совсем другими людьми.

– Пойдемте, милый кузен, – позвала Изабель в открытую дверь. – или ваш кофе совсем остынет.

По дороге с верфи в дом лорда Бармута Джек Обри постоянно ощущал где-то на задворках сознания мрачную, унылую, зловещую тучу, но, несмотря на ее почти осязаемое присутствие, он смог насладиться этим вечером. Ему очень нравились Куини и (хотя и в другом смысле) Изабель. Рассказ Роша тоже пришелся ему по вкусу, и даже его последняя, совершенно мизерная, причина для недовольства – едва теплый кофе – исчезла при появлении нового кофейника, полного крепкого, обжигающе горячего напитка, за которым последовал превосходный бренди.

Но теперь, когда он направлялся к внешним батареям, верфи и, конечно же, к самому городу, мрачные мысли снова вышли на первый план, и пока он спускался вниз, падало и его настроение. Местами дорога, по которой он шел, была вырублена в скале, чтобы обеспечить продвижение тяжелых орудий, и в этих местах почти не были слышны ветер и беспорядочный шум города, хотя он и различал тусклый свет его огней, отражавшийся от высоких, плотных облаков.

Едва он устроился на валуне в одном из таких укромных уголков, как обнаружил, что отдал Рошу последнюю из своих сигар. Это было досадно, но не слишком, и напомнило ему о словах офицера о том, что, когда людей освобождают от строгой дисциплины, они сразу же пускаются во все тяжкие.

– Нет, – произнес он вслух. – Моряки – совсем другое дело.

Он встал, пошел дальше и свернул с прорубленной в скале части дороги на ровный склон холма, и там легкий ветерок донес до него очень громкий, прекрасно знакомый голос Хиггса:

– Нет больше законов военного времени, – кричал матрос, обращаясь, по-видимому, к довольно большой группе людей, собравшихся в еще недостроенном восточном конце Аламеда-Гарденс. – Их больше быть не может. Война-то закончилась. И в любом случае, "Сюрприз" больше не военный, а гидрографический корабль. Ничего они с нами не сделают. Мы свои деньги честно заработали, черт бы их побрал, и можем делать, что хотим. Нет больше военной дисциплины, и мы свободные люди.

– Уилкс и свободы[2], – крикнул какой-то голос, гораздо более пьяный, чем большинство остальных.

– На торговых судах из рук друг у друга рвут новых матросов, просто умоляют к ним наниматься. Восемь фунтов в месяц, на всем готовом, табака, сколько хочешь, и отличные харчи. Пора домой сваливать, – За этим последовали крики со всех сторон, но их заглушил громкий голос Хиггса: – Нет больше законов военного времени. Мы никакие не рабы.

– Мы им не рабы, будь оно проклято, – поддержали его другие голоса, и послышался ритмичный топот ног.

Именно то, как на глазах распадалась команда фрегата, как рушилось тесное сообщество, и угнетало Джека, хотя он смог скрыть свое состояние во время обеда и приятного вечера с Изабель и Куини. Иначе и быть не могло, ведь Джек был моряком до мозга костей и тонко чувствовал и море во всех его многообразных проявлениях, и настроения тех, кто по нему плавал. Он почувствовал недовольство матросов еще до того, как оно стало проявляться открыто; было естественно, что после окончания войны они захотели вернуться домой и насладиться мирной жизнью. Но он был готов сделать все, что в его силах, чтобы не потерять свой корабль и продолжить плавание.

Нынешняя команда "Сюрприза" представляла собой разношерстную компанию: адмиралу пришлось срочно привести ее в боевую готовность, когда Джек получил свою эскадру, а ни один капитан в здравом уме не собирался отдавать своих лучших людей. Некоторым из несчастных завербованных силой матросов, попавших на борт, было место скорее в богоугодном заведении, а не на военном корабле, а большинство принадлежало к наименее квалифицированному, туго соображавшему типу моряков, годных только для того, чтобы тянуть за тросы, но не более того: прирожденные члены ютовой команды. Однако теперь, полные отваги и воодушевляемые Хиггсом и джином, они выстроились позади своего вожака и через несколько мгновений уже маршировали по городу, крича, что "Нет больше законов военного времени".

– Это правда, капитан Обри? – спросил голос позади него. – Что, теперь действительно не действуют законы военного времени?

– Мистер Райт? Очень раз вас видеть. Что касается юридических тонкостей, то в этом вопросе, как и почти во всех других, я глубоко невежествен, но если бы я был дома, то, как мировой судья, был бы склонен обратиться к закону о бунтах[3].

Они шли позади толпы моряков, когда крики о свержении рабства внезапно оборвались при виде огромного костра на перекрестке дорог, где горели две телеги и бесчисленное количество пустых бочек, вокруг которых двигались против часовой стрелки какие-то люди, и Джек сказал:

– Уверен, что Мэтьюрин был бы очень огорчен, если бы не увидел вас. Я не могу пригласить вас на борт, потому что корабль сильно пострадал в столкновении. Но мы с ним собираемся поужинать вместе в "Короне" и были бы рады, если бы вы составили нам компанию.