Бывшие. Скандальная беременность (СИ) - Громова Марьяна - Страница 11

— Она жива? — выдыхает побледневшая Вера.

Отыскав ее ледяную ладонь, сжимаю.

— Да жива-жива! Ой, ну, что учудила старая! Кота полезла на дерево спасать! Упала! Руку сломала! В нашем возрасте руку сломать — подобно смерти. Она ж теперь не срастется!

Вера выдыхает. Смотрит на меня.

— Всё хорошо, — шепчу ей. — Жива — это самое главное. Спроси, в какой больнице и поедем к ней…

— Мам, ну, как тебе только в голову такое могло прийти — лезть на дерево за каким-то котом! Как можно было быть такой беспечной? Тебе уже давно не восемнадцать! — возмущаюсь я. — А если бы ты головой ударилась! Или еще что-то страшное случилось!

— Могла бы и не напоминать, что я уже такая древняя! — обиженно вздыхает мама. Но потом, повздыхав, все-таки начинает объяснять. — Да вот суп варю, смотрю в окно — сидит бедолага на ветке, орет дурным голосом. Думаю, дай заберу. Хоть один нормальный мужик в доме будет.

Бросает на Фомина презрительный взгляд. Вот ведь! И тут не удержалась, чтобы его не поддеть!

— Зоя Петровна, это — кошка, — с улыбкой сообщает примостившийся на табуретке в углу палаты Максим.

Непонятной окраски замурзанный кот (или кошка) трется об его ногу, с надеждой заглядывая в глаза.

— Чтоб ты знал, Максим, кошки рыжими не бывают. Только коты, — мама удостаивает его надменного взгляда.

— Хм. Ну, ладно, — соглашается Макс, почесывая кошке за ухом. — Пусть будет кот. Тем более, что это вам пристраивать его детенышей, а не мне.

— Каких еще детенышей? — пугается мама. Прижимает к груди загипсованную руку, как будто бы закрывается ею от нас и ото всех проблем.

— А таких. Это — кошка. Она беременна. И, вероятно, судя по поведению, вот-вот начнет рожать.

— Вера! — вскрикивает мама, бледнея. — Скажи ему, чтобы не говорил так больше. Мне что-то плохо!

Кошка ложится на пол у ног Фомина и, жалобно мяукая, начинает лизать свой, действительно, сильно выпирающий в такой позе, живот.

— Мам, может, доктора вызвать? — паникую я.

— Ага, — шепчет Фомин. — И акушера-гинеколога заодно.

— Верочка, что же делать? — плаксивым голосом начинает мама, бросая на меня жалостливые взгляды, а на кошку испуганные. — Нам же кошку нельзя в дом! У меня же аллергия!

— Ах, у вас же еще и аллергия! А что ж вы об этом сразу не вспомнили? Прежде, чем на дерево лезть! — потешается Фомин. — И зачем только спасали бедное животное? Все равно ей с детьми теперь на улице погибать…

— Макс! — хмурюсь я, глазами умоляя прекратить ее подкалывать.

Ясно, что у них с мамой всегда был такой вот ненормальный стиль общения, но сейчас все-таки ситуация несколько не подходящая для шуточек.

В палату заглядывает медсестра.

Кошка, как нарочно, начинает кричать громче.

— А это что у вас такое еще? Кошка здесь, в хирургическом отделении? Мир сошел с ума! А я на смену заступила только что, так ушам своим не поверили! Думаю, да ну, быть такого не может! А ну-ка, быстро выгнали животное отсюда!

— Ваша коллега, доктор, который операцию мне делал! Вообще-то разрешил коту остаться! — тут же бросается в бой мама.

— Так! Доктор смену закончил! Что он тут вам разрешал, я без понятия! А в его отсутствие я отвечаю за порядок в отделении. И не позволю, слышите? Не позволю, чтобы у меня тут, в стерильных, понимаешь, условиях, кошки рожали! Безобразие какое!

Медсестра покидает палату и, уходя, приговаривает о том, что сейчас примет меры и всем нам будет плохо.

Кошка кричит еще громче и жалостливее.

— Ахаха, — еле слышно смеется Фомин.

— Вера, мне плохо! — причитает мама.

А-а-а-а! Надо что-то делать!

Но что?

— Так, — решительно встает с табуретки мой бывший муж. — Так и быть, Зоя Петровна, пожалуй, я избавлю вас от этого животного…

— Как так «избавлю»? Я, между прочим, ради него жизнью рисковала! — страдальчески морщится мама.

— Я ее к себе в квартиру заберу. У меня же аллергии нет, слава Богу…

— Хм, — смягчается мама.

Выдыхаю. И даже позволяю себе послать ему короткий благодарственный взгляд. На который получаю в ответ задумчивый взгляд с прищуром.

— Только с одним условием, — тут же поправляется Макс.

Усмехаюсь, чувствуя, что это условие точно по мою душу. Я даже и не сомневалась, что это условие обязательно будет!

— Ты, Верочка, поедешь со мной, — насмешливо дергает бровью. — Поможешь принять роды. Я, как ты понимаешь, в ветеринарии не силен. А ты хотя бы в курсе, что там и как происходит.

— Да я как-то ни разу на кошачьих родах не присутствовала! — пытаюсь пойти на попятную я. — Откуда мне знать, что и как там происходит!

— Ну, тогда оставим ее здесь. Больница, как никак. Глядишь, кто-то да и поможет, — разводит руками наглец.

— Вера! Поезжай! — умоляюще шепчет мама, укачивая больную руку. — Я хоть поспать смогу без ее мяуканья! И до завтрашнего вечера сюда ни ногой! Я сама справлюсь! Принимайте там роды. Делайте, что хотите! Только пусть он ее себе заберет!

Все трое, и даже кошка, смотрят на меня молящими взглядами. А у Фомина в глазах еще и что-то такое проскальзывает… похожее на предупреждение! Как будто бы он мне намекает: «Ну, что, Верочка, вот и попалась ты!»

Берет на руки кошку. Ее мяуканье моментально сменяется громким мурчанием на всю палату. Трется об него, с надеждой заглядывая в глаза. Макс делает мне приглашающий жест, указывая рукой на входную дверь.

— Прошу вас!

Обнимаю на прощание маму.

— Дочка, — шепчет она. — Ты там помягче с ним…

Что-о? И это моя мама мне говорит? Человек, который говорил, что изменщика и предателя ни в коем случае прощать нельзя? Быстро же она сдалась… — С кем? С котом? — нарочно говорю о другом я.

— Это кошка… — вздыхает мама.

Целую ее в седую макушку.

— Завтра вечером приеду. Приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое…

Выхожу в любезно открытую для меня Фоминым дверь.

Ну, что ж… Будем учиться принимать роды…

Кошка заканчивает рожать к полуночи. Замолкает, вылизывая своих детенышей.

Устраиваем ее с тремя рыжими пищащими котятами в бумажную коробку из-под ботинок Фомина в углу кухни. Счастливая мать вместе с детьми быстро засыпает.

— Так! — решительно заявляю я. — Я, пожалуй, вызываю такси и еду домой!

— Ну, куда ты поедешь? — увещевает Фомин. — Ночь на дворе. Мы устали жутко. И опять же… Вдруг вот сейчас у нее всё хорошо, а через час что-то плохое случится? Как я тут один буду?

Оставаться с ним здесь мне, конечно, не хочется.

Потому что… Потому что! Не хочу с ним здесь оставаться и точка!

Но и да, Макс прав — лично я чувствую себя, как хирург, простоявший у операционного стола сутки, не меньше! От усталости едва поднимаются руки, глаза закрываются, ноги отказываются ходить.

— Предлагаю съесть по бутерброду и лечь спать! — радостно объявляет Фомин.

А я уж и не помню, когда в последний раз сегодня ела! В животе требовательно урчит от одной только мысли о еде.

Идем на кухню. Усаживаюсь за обеденный стол к окну.

Он ставит передо мною тарелку с горячими бутербродами и стакан с молоком.

Вяло жую бутерброд, запивая его подогретым молоком. Молоком, которое, к слову, подогрел Макс… А раньше, в те времена, когда мы жили вместе, он ничего особо-то по дому и не делал. Так, может, изредка посуду мог помыть или хлеба порезать. А тут вон — жизнь научила! Ну, или другие женщины научили…

Сидим вдвоем на кухне. В доме и даже на улице тишина. От усталости всё происходящее воспринимается как-то странно — будто не со мной происходит.

Но мозг все равно отмечает, что в новой квартире Макса хороший ремонт и дорогая мебель. И полное отсутствие всяких следов пребывания здесь женщины…

— Может, по бокальчику винца? — улыбается так, словно он — добрый дядюшка, но я-то вижу! Чувствую! Неспроста он предлагает выпить! Ох, неспроста! Ну, точно же решил затащить меня в постель!