Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 25

И тут я заметил у самого обрыва, там, где жижа подходила к корням старого, давно упавшего дерева, из земли торчал край чего-то отличающегося по цвету. Я подошёл, нагнулся, поковырял руками.

Камень. Настоящий, твёрдый, с ладонь величиной.

Я вытащил его, отряхнул от грязи и положил в сторону. Рядом, под тем же корнем, нашёлся ещё один, потом третий. Я копался в жиже, как крот, выуживая камни один за другим. Руки задубели, ногти сломались, но я не останавливался.

Минут через сорок у меня набралась приличная куча. Камни были разного размера — от кулака до небольшой дыни. Я перетаскал их поближе к УАЗу, на ровную площадку, и начал выкладывать.

Круг получался неровный, но замкнутый. Я проверил — диаметр шага три, внутри можно лечь.

Когда последний камень встал на место, я выпрямился и посмотрел на свою работу.

И тут заметил движение в стороне стойбища. Дикари собрались на вечернюю трапезу.

Дед сидел среди них. Он был как все — с миской в руках, с ложкой. Рядом с ним, на земле, стояла бутылка водки. Дикари не обращали на неё внимания — они вообще ни на что не обращали внимания. Просто ели свою водичку.

Я же, уставший как собака, сделал то о чем говорил дед. Расстелил спальник прямо на земле, и только улёгся, как свет погас и наступила ночь. Хотел поудобней устроиться, но в груди вдруг стало тяжело, перед глазами поплыло. Сознание дёрнулось, выскользнуло из реальности, и я снова провалился в сон — или не в сон, а в чужую голову, в чужое тело.

Я был не собой. Я снова был командиром танка, только сейчас сидел не в командирском кресле, а на месте механика-водителя. Руки сжимали рычаги, ноги упирались в педали. В уши давил надсадный рёв двигателя, в нос бил запах солярки и горелого масла.

Я оглянулся. В башне — тишина. Сзади кто-то сидит, безвольно откинувшись на сиденье. Дышит? Кажется, нет.

Мне было плохо. Очень плохо. Тело ломило, голова раскалывалась, перед глазами плавали чёрные пятна, но руки продолжали сжимать рычаги.

Надо ехать.

Я не помнил куда. Не помнил зачем. Осталась только одна мысль, въевшаяся в подкорку, в самую глубину умирающего мозга: ехать. Вперёд. На восток. Подальше от того багрового зарева, подальше от невидимой смерти.

Танк полз. Гусеницы месили пепел, серую пыль, которая когда-то была землёй. За стеклом триплекса — бесконечная равнина, покрытая пеплом, и редкие остовы деревьев. Больше ничего.

Я ехал потому что не мог остановиться. Потому что знал, если остановлюсь — умру.

Сознание угасало, вспыхивало, снова угасало. В какой-то момент я перестал понимать, где верх, где низ. Только руки на рычагах, только гул мотора, только одна мысль: ехать.

А потом — свет. Яркий, жёлтый. И рывок. Танк провалился куда-то, гусеницы потеряли опору, и меня швырнуло вперёд, на приборную панель.

Удар. Темнота.

Я открыл глаза.

Надо мной — серое небо болотного мира. Рядом — дед, с полупустой бутылкой в руке. За его спиной — трое дикарей, раскачивающихся в трансе и поющих свой бесконечный гимн.

— Проснулся? — дед усмехнулся. — Вовремя. Гляди.

Я сел, растирая лицо. Голова гудела от этого сна, слишком реального, слишком тяжёлого.

И тут я увидел марево портала неподалеку от круга.

И из него, из этого марева, выползало нечто огромное, стальное. Танк.

Он выезжал медленно, неуверенно, будто его вёл слепой. Гусеницы вязли в жиже, двигатель надсадно ревел, выпуская клубы чёрного дыма.

Он проехал метров сто и остановился. Двигатель чихнул в последний раз и заглох. Наступила тишина, нарушаемая только гудением дикарей.

Я вскочил и побежал.

Ноги вязли в разбитой гусеницами жиже, я спотыкался, падал, поднимался и снова бежал. Танк стоял, тёмный, огромный, чужой.

Я подбежал, ухватился за край люка спереди, подтянулся. Заглянул внутрь.

Он сидел на месте водителя, откинувшись на спинку кресла. Лицо его было спокойным, почти умиротворённым. Глаза закрыты. На губах — запёкшаяся кровь. Командир, которого я видел во сне. Которым я был всего минуту назад.

Он был мёртв.

Я спрыгнул на землю, отошёл на пару шагов. Дед подошёл, встал рядом, молча. Дикари за спиной продолжали петь.

— Один, — сказал я хрипло. — Только один. И тот… не доехал.

Дед вздохнул, погладил бутылку.

— Доехал, Вася. До тебя доехал. Значит, не зря.

Глядя на танк, на портал, на дикарей, я чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое, горькое.

— Я видел его, дед. Только что. Я вёл этот танк. А они все умерли.

— Знаю, — тихо ответил дед.

Мы стояли молча. Пение дикарей стихало, портал за спиной начал истончаться, таять. Скоро он исчезнет совсем.

Дел тронул меня за плечо.

— Включай прибор, Вася.

Я поднял на него глаза.

— Зачем? Смысл? Они все мертвы.

— Затем что прибор запомнит координаты — дед говорил спокойно, но настойчиво, — Вдруг пригодится.

Я посмотрел на портал. Он истончался, дрожал, готовый вот-вот исчезнуть. Дикари за спиной пели всё тише, силы их были на исходе.

Я вскочил, рванул к генератору. Дёрнул шнур — двигатель затарахтел, загудел. Подключил прибор, экран засветился, по нему побежали какие-то цифры, задергались столбики графиков.

В ту же секунду пение прекратилось и портал схлопнулся. Дикари замерли на миг, а потом, как сомнамбулы, развернулись и побрели в сторону стойбища, не глядя ни на меня, ни на деда, ни на танк. Только жижа чавкала под их босыми ногами.

Я выключил прибор, заглушил генератор. В наступившей тишине было слышно только моё дыхание и далёкое бульканье воды.

— Запомнил? — спросил дед.

— Наверное.

Я подошёл к танку, подтянулся и через верхний люк залез внутрь.

В танке было темно. Я включил фонарик, осветил внутренности.

Машина была огромной. Намного больше, чем любой танк, который я видел в своей жизни. Снаружи это чувствовалось, но внутри — особенно. Боевое отделение напоминало металлическую пещеру. Башня — просто гигантская, в ней могли поместиться несколько человек. Орудие — короткое, толстое, калибра, наверное, миллиметров двести, не меньше. Рядом с ним, на корме башни, в специальных укладках, лежали снаряды. Огромные, размером с небольшую тумбочку, с маркировкой, которую я не понимал.

Я насчитал тридцать штук. Судя по полностью занятым гнёздам, полный боекомплект.

Посидев ещё немного, я вылез из танка и отошёл на пару шагов, переводя дух. Внутри было нечем дышать — запах солярки, масла, и выхлопных газов смешался в удушливый коктейль.

Тела надо доставать.

Командира вытащил через люк. Он был тяжёлым — мертвый груз, который не помогает, только сопротивляется каждому движению. Я кряхтел, матерился, но вытащил и отволок в сторону, подальше от танка, на относительно сухое место.

Вернулся за вторым. Молодой был легче, но его пришлось вытаскивать из башни, через узкий лаз. Я извернулся, подхватил его под руки, потащил. Голова его моталась из стороны в сторону, руки волочились по броне. Вытащил, спрыгнул, отнёс к первому.

Уложил их рядом. Теперь можно осмотреть.

Начал с молодого. Обыскал карманы куртки — пусто. Брюки — в одном смятая бумажка. Я поднёс её к свету, но прочитать не смог, слишком неразборчиво.

Сунул обратно. Пусть останется с ним.

Под курткой — тельняшка. Документов не было ни в нагрудном кармане, ни в поясной сумке. Только маленький образок — Николая Чудотворца, на грязном шнурке. Я не стал снимать.

Перешёл к командиру. Он был старше, лет сорока, с жёсткими чертами лица, даже в смерти сохранившими выражение упрямства. На гимнастёрке — погоны, какие-то нашивки. В нагрудном кармане лежали документы.

Удостоверение личности. Фотография, печать, подпись. Ротмистр Леонов Анатолий Борисович. Командир танковой роты. Год рождения — 1905-й. Место рождения — Калуга.

Ещё там лежала фотография — женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой. Жена? Мать? Я не знал. Аккуратно сложил всё обратно, положил в карман гимнастёрки, застегнул пуговицу.