Подонок. Ты – моя игрушка (СИ) - Пелевина Катерина - Страница 1

Никита Хорольский

— Я очень надеюсь, что ты понимаешь, что творишь…

— Не драматизируй, ты знала, к чему всё ведёт. Мы уже говорили тысячу раз… Настало время, Наташа!

Вслушиваясь в звонкие голоса родителей с улицы или даже скорее крики, вваливаюсь в дом, где, как по щелчку пальцев вновь воцаряется мёртвая тишина. На дворе ночь, только огни террасы позволяют мне разглядеть дорогу, чтобы не наебнуться и не переломать себе хребет в таком состоянии.

— Ай, с-с-сука… — спотыкаюсь о порог, как обычно. Автопилот не всегда работает так, как хотелось бы.

Вернулся с очередной тусы в немного неопрятном виде. Снова подрался какого-то хера. Сам не понял, как так вышло. Перебрал. У меня бывает. Дурной характер, как говорит отец, а когда выпью, так вообще всё дерьмо наружу лезет. Со всех щелей, как сейчас.

— Я дома! — заявляю, а то вдруг мне послышалось.

Осматриваюсь и понимаю, что они реально не спешат мне отвечать или хоть как-то реагировать, блин. Какого хрена вообще? Я же слышал, что ругались, блин…

— Эээ! Отец?! — зову громче. — Мама!?

— Сынок, иди спи, — слышится её голос в ответ.

— У вас всё в порядке?

— Да…

— Ну и зашибись, — тихонько бормочу себе под нос и плетусь в свою спальню на второй этаж, попутно стаскивая с себя кофту, которая настолько сильно провоняла Кириными духами и сигаретами с ментолом, что мне становится тошно…

Опять весь вечер висла и не удалось решить свои вопросы.

Настроение — говно. Впрочем, как и состояние. Вертолёты и противное ощущение предвкушения от предстоящей учёбы в универе злят и вымораживают. Казалось бы, второй курс — пора привыкнуть. А я до сих пор не могу, потому что меня, можно сказать, запихали сюда ради отцовской репутации…

Мама поддержала и выпросила у меня щепотку понимания. Всегда так…

В итоге, я уже год варюсь в этом котле по нефтегазовому направлению. Вообще не моё, но никто и не спрашивает. Учусь, да и ладно… Бонусом являются родительские коврижки. На всё остальное давно забит болт.

Представить не могу, как продержусь до окончания универа, если честно. Меня ждёт неприятный сюрприз, думаю. Потому что первый курс — ещё цветочки. Всё самое сложное и якобы «интересное» впереди. Придётся серьёзно напрячься для дальнейшей работы в отцовской компании.

Сказал так, будто это тоже одно из моих желаний. Но нет, нифига.

Ощущение, что я не особо и бунтарь в свои девятнадцать, раз всё делаю по его дудке, верно?

Думать об этом становится всё неприятнее, а веки во время этого тяжелеют всё сильнее, и я всё-таки проваливаюсь в очередной гнетущий сон, думая о том, что завтра всё же заявлю родакам, что не желаю больше учиться на этой дерьмовой специальности, чего бы там они от меня не требовали оба…

Утро встречает адской головной болью и сушняком. Я даже язык с трудом отрываю от нёба, настолько всё плохо… Я ещё и вчера с Кирой разосрался в пух и прах из-за её долбанутого братца, нахрен…

Сползаю на край кровати, смотрю на кулаки. Костяшки сбитые подчистую. Подушка и простынь в крови, блин. Вчера не сообразил даже обработать…

Стояк мучает такой, что хоть вешайся. С похмелья все мозги там и не думается ни черта. Голова как чужая.

Встаю и тащусь на кухню, чтобы попить. В одних трусах, как обычно, и вдруг прямо по пути вижу какую-то тёлку. Блондинку, блин, лет тридцати пяти. С небольшой сумкой и заплаканными глазами. Мы с ней, наверное, минуты две играем в гляделки. Только если её можно назвать расстроенной, то меня таким назвать, увы, нельзя. Я скорее покрытый панцирем из ненависти и осуждения.

А потом откуда не возьмись появляется и мой отец.

— А чё происходит? — спрашиваю возмущенно. — Это кто?

— Сын, присядь.

Мне совсем, блин, не нравится, как звучит его тон. Я в принципе редко с ним нормально контактирую. У меня больше с мамой отношения выстроены, как и диалог, но это… Выбивает меня из равновесия за секунды.

Называйте это шестым чувством или долбанной интуицией. Но я, блин, ни хрена не хочу садиться с ними и разговаривать. Мне даже пить в этом доме неожиданно перехотелось.

— Не хочу я садиться. Чё случилось, спрашиваю?!

— Децибелы убавь и сядь… Ещё раз повторяю, — уже более жёстко, а потом я, сука, вижу, как ладонь этой тёлки ложится на отцовское колено, когда сам он садится рядом с ней и прижимает к себе дрожащую, несчастную и вытирающую слёзы со щёк, словно она — смысл его существования. Сердце моё при этом уже в нокауте, однозначно. Какая бы дичь тут не творилась, вот это явный перебор.

— Мама где? — грузно сажусь напротив и смотрю на них волком. У меня от одного её вида колпак срывает. Сидит и строит из себя какую-то невинную овцу, блин, в загоне.

— Ник… Мама переехала жить в нашу квартиру в центре… А это Эля… Она и её дочь переезжают сюда…

Я тут же вытягиваюсь вверх. Струной. Ощущая, как каждая мышца на теле забивается. Как сам я становлюсь грудой камней в одночасье, а эта наглая девка пугается и прячет свой грёбанный нос в отцовской рубахе.

— Ник…

— Мне вообще плевать, кто это. Даже слышать не желаю, — отрезаю стальным тоном. Он чё, блядь, думал?! Приведёт сюда какую-то девку на десять лет моложе себя и здравствуй, новая жизнь?! Какого вообще хера?!

Ещё и дочь сюда её приволочь решил?!

— Твоя мать уже всё заранее знала. Сядь! — настаивает он, крича мне в спину, пока я надеваю на себя джинсы и футболку, что нахожу в комоде гостиной.

— Не угадал, нахрен, не сяду! Хорошего вам вечера вдвоём! — резко дёргаюсь в сторону двери, прихватив свои ключи от машины, и хлопнув ею до дребезга окон в соседней сарайке с инвентарём. Меня не просто сейчас разрывает, а мотает из стороны в сторону, как чёртов флюгер на ветру.

Он чё от меня благословения ждал, нахрен?! Это как вообще называется?! После двадцати лет брака повести себя как тупое животное, выгнать маму и привести какую-то сучку в наш дом?! Да ещё и с прицепом?!

Не… Я этого так не оставлю, точно…

Сестра, значит?! Надеюсь, ты понимаешь, старик, какую ошибку, нахрен, только что совершил…

Никита Хорольский

— О, какие люди… Ник… Даров… Какими судьбами?

— К матери приехал, — нехотя отвечаю бывшему соседу и некогда неплохому товарищу. Просто сто лет не виделись, как мы переехали отсюда в тот дом. И мне вообще стрёмно, что пересеклись сейчас. Я о старой жизни даже вспоминать не хочу. Не моё…

Ну и по роже моей видно всё, походу…

— Случилось чё?

— Не, норм, тороплюсь, — после неуместных расспросов мгновенно исчезаю в подъезде, поднимаясь на лифте на двадцатый этаж нашей элитной новостройки. Квартира у нас огромная и крутая, никто не спорит. Но я не представляю, в каком сейчас состоянии моя бедная мама… Всё-таки слышал же, что вчера ругались, сука… Как чувствовал.

Звоню в звонок и машинально весь скручиваюсь, когда она открывает дверь. Увидев её заплаканной, проглатываю тугой ком в горле. Никогда не мог выносить. Когда ругались с отцом, я всегда вставал на её сторону. И сейчас он поступил так подло, что я не просто против него. Я готов его задавить к херам за каждую слезинку, пролитую из её родных глаз.

— Мам…

— Ничего… Всё хорошо.

— Бл… — ругаюсь себе под нос и тут же прижимаю её к себе в прихожей. Дрожит, трясётся. А я никак повлиять на это не могу даже. Вот чё мне сделать? Ебало ему набить? А что толку? Что это исправит? — Какого чёрта… Как так вышло?

— Пойдём поговорим, раздевайся, — зовёт она меня и потом мы вместе идём на кухню, где она наливает нам обоим свой любимый зелёный чай с апельсинами и закутывается в тёплый кардиган. — Расскажи мне…

— Особо нечего… Ты её уже видел? — спрашивает, вздыхая. Глаза блестят, а голос дрожит… На изломе. И у меня самого скрипят зубы, кажется. От гнева на всю ситуацию, но в большей степени на борзого отца, который под сраку лет решил, видимо, что раз у него кризис среднего возраста, значит, ему всё можно… И пустился в разнос. Как конченый придурок.