Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 38

Из-за перегородки доносилась колыбельная. Женщина всё ещё пела. И маленькие пальцы всё ещё скребли ей плечо.

Я вышел из загона. Горт стоял у входа, и его лицо было серым, он молчал, и я молчал тоже, потому что слова, которые нужно сказать, не помещались в язык.

Пошёл к дому Наро, и на полпути остановился и поднял голову, посмотрел на полог леса, где за больными ветвями и потухшими наростами прятался мир, которому всё равно.

А Варган спросил: «Ты знаешь, где генерал?»

И я ответил: «Знаю».

Теперь нужно решить, стоит ли жизнь одного человека с больным сердцем того, чтобы попытаться дойти до генерала и убить его, или умнее было бы остаться за стеной и лечить людей, которых с каждым днём становилось всё больше, и спасать тех, кого ещё можно спасти, и ждать, пока кольцо сожмётся окончательно, и стена рухнет, и скрежет станет последним звуком, который услышит деревня под названием Пепельный Корень.

Я не знал ответа, но знал, что к утру он будет нужен.

Я не спал.

Последний черенок красножильника вошёл в землю в четвёртом часу ночи, когда биолюминесцентные наросты на ветвях уже начали тускнеть, теряя зеленоватое свечение. Горт держал факел, пока я утрамбовывал грунт вокруг ризоидов, обкладывая их влажным мхом из грядки, и его лицо в красном свете казалось старше, чем было на самом деле.

— Лекарь, — Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Мне мазь обновить на южных брёвнах? Или подождать до утра?

— Подождать. Мазь держится восемнадцать часов, мы обновляли в полдень. Запас прочности ещё есть.

Он кивнул и ушёл к дому, шаркая подошвами по утоптанной земле. Я остался у южной стены, прислонившись спиной к частоколу. За досками была тишина. Двадцать восемь обращённых покачивались в тридцати шагах от стены, как деревья без ветра, и ни один из них не копал, не скрёб, не тянулся к брёвнам. Маскировка держала.

Но эта маскировка… Она не лечит и не защищает. Она просто покупает время, и оно утекало, как вода сквозь угольный фильтр, и на выходе оставалось всё меньше.

К рассвету я всё-таки задремал, привалившись к столбу навеса у колодца. Проснулся от голосов.

…

На крыльце Аскера было тесно.

Я пришёл последним, если не считать Варгана, который появился чуть позже, палка стучала по земле за два дома до крыльца, и этот звук действовал на присутствующих как камертон: все подтянулись, выпрямились, замолчали. Аскер стоял у перил, как всегда.

Бран сидел на нижней ступени, вытянув ноги. Кирена стояла у столба навеса, молчаливая, как статуя, с топором, прислонённым к бедру. Лайна — у дальнего края крыльца, бледная, с синевой под глазами. Тарек — на земле, скрестив ноги, копьё поперёк колен.

Аскер начал без предисловий.

— Загон, — произнёс он, и одно это слово вобрало в себя всё: тридцать с лишним больных людей за тонкой стенкой из брёвен, снаружи периметра. — Двадцать три зелёных. Двенадцать-тринадцать жёлтых. Девять красных. Все за стеной. Когда подойдут колонны, загон окажется между нами и ними. Каждый, кто умрёт там, станет ещё одним обращённым.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Вопрос один — переносим лагерь внутрь или нет?

Бран встал.

Он поднялся со ступени одним движением, и его тень легла на двор — длинная, массивная, как тень дерева, которое не гнётся.

— Нет, — сказал он. — Не весь.

Он обвёл взглядом присутствующих, задержался на мне, перешёл к Варгану, вернулся к Аскеру.

— Зелёные — да. Они здоровы и нужны нам. Жёлтые — может быть. Если лекарь ручается, что ни один из них не обратится в ближайшие трое суток. — Он повернулся ко мне. — Ручаешься?

Я покачал головой.

— Не могу. Мор ускоряется. Женщина с тромбоэмболией перешла из жёлтой в красную за двенадцать часов. Раньше на это уходило трое суток.

Бран кивнул, как будто именно этого ответа и ждал.

— Вот, — произнёс он, и в этом коротком слове звучало не торжество, а горечь. — Жёлтые теперь под вопросом. А красные… — Он сделал паузу. — Староста, я скажу то, что никто не хочет говорить, но все думают. Подросток с чёрными руками. У него зубы выпали вчера. Пальцы до локтей, как хренов уголь. Мицелий жрёт его изнутри, и мы оба знаем, чем это кончится. Не через неделю, не через три дня. Может, сегодня ночью или вообще прямо сейчас.

Он шагнул к перилам и положил на них обе ладони.

— Если мы впустим его внутрь, мы впустим маяк. Узел сети. Прямо в центр деревни, за стены, которые мы два дня обмазывали бальзамом. Вся маскировка — коту под хвост. Одним телом.

Он выпрямился.

— Зелёных внутрь. Жёлтых внутрь, под надзор лекаря. Красных нужно оставить за стеной. Запереть ворота. Это не жестокость, староста. Мы просто хотим выжить.

Тишина. Пальцы Аскера замерли на перилах.

Лайна отделилась от дальнего края крыльца.

— Если не впустить, — сказала она, и её голос был ровным, почти бесцветным, — они умрут за стеной. Все девять. И обратятся.

Она посмотрела на Брана.

— А потом подойдут колонны. Пятьдесят четыре с юго-востока, сорок один с запада. Плюс тридцать семь у стен. Сто тридцать два обращённых, кузнец. Не девять, а сто тридцать два.

Бран повернулся к ней, и в его глазах было что-то тёмное.

— А если один из красных обратится внутри? — спросил он негромко. — Ночью, в темноте, среди спящих. Что тогда, целительница? Твоя, как ты говоришь, арифметика, мать её дери, учитывает панику? Учитывает, что обращённый в двух шагах от ребёнка — это не цифра в столбике, а конец?

— Учитывает, — ответила Лайна. — Потому что мы будем дежурить. Посменно. Я, Дагон, лекарь. Красных поместим в отдельный отсек, за перегородку. Первые признаки обращения я сразу вижу. Лекарь видит. Мы успеем.

— Успеете что? Убить?

— Изолировать. Вынести. Сжечь, если нужно. Но не раньше, чем человек умрёт. Пока он дышит — он человек, кузнец.

Бран открыл рот, закрыл, сжал челюсти так, что на скулах вздулись желваки. Я видел, как он борется с собой, и понимал почему: Лайна права, и он это знал, но правота Лайны означала, что ему придётся спать в двадцати шагах от людей, которые в любой момент могут перестать быть людьми.

Палка ударила о доски.

Варган сел на верхнюю ступень. Положил палку рядом. Обвёл взглядом каждого — медленно, без спешки, как охотник осматривает поляну перед тем, как выбрать место для засады. Когда его глаза остановились на мне, я почувствовал тяжесть этого взгляда почти физически.

— Лекарь, — сказал он. — Сколько из красных обратятся в ближайшие сутки?

Я ответил честно.

— Не знаю. Мор ускоряется нелинейно. Но если бы мне пришлось ставить на это, я бы сказал, что двое-трое из девяти. Подросток почти наверняка.

— А если они останутся за стеной?

— Обратятся все. Без лечения это вопрос трёх-четырёх дней. Те, кому я ещё могу давать гирудин, протянут дольше. Те, кому не могу, быстрее. Но результат один.

Варган кивнул. Его лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности, и в этой сосредоточенности было что-то, от чего я вспомнил операционную: так выглядит хирург за секунду до первого разреза, когда решение принято, план составлен, и остаётся только выполнить.

— Больных — внутрь, — сказал он. — Всех.

Бран дёрнулся.

— Варган…

— Всех, — повторил Варган, не повышая голоса. — Но не в общий двор. Отдельный загон. У восточной стены, подальше от домов. Двойная стенка из брёвен, одна калитка, Дрен на входе. Красных за перегородку. Лекарь и целительница дежурят посменно.

Он помолчал.

— Тех, кто уже обращён, не трогать. Не убивать. Один убитый вчера стоил нам суток. Больше таких подарков сети мы делать не будем.

Его голос стал тяжелее, как становится тяжелее воздух перед грозой.

— А мёртвых сжигать немедленно, в первые минуты. Ни одного тела на земле. Ни единого.

Он повернулся к Брану.

— Кузнец. Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я мягкотелый калека-охотник, который рискует живыми ради мёртвых. Нет. Я считаю так же, как ты. Девять мёртвых за стеной — это девять узлов, которые будут копать под наш частокол. Девять мёртвых внутри, при правильном сжигании — это ноль.