Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 28

Я вскочил и побежал к загону. Ноги слушались плохо после долгого сидения, и левая лодыжка подвернулась на неровности, но я удержался и добежал до внутренней стены за десять секунд. Прижался к щели между брёвнами.

Дагон стоял над полуобратившимся ребёнком. Девочка сидела на шкуре прямо, как кукла, которую посадили и забыли. Правый глаз зажмурен, правая половина тела расслаблена, рука безвольно лежала на коленях, но левый глаз открыт — чёрный с серебристыми прожилками, и он смотрел не на восток, как все предыдущие разы.

Он смотрел на север.

Левая губа девочки двигалась отдельно от правой, как у марионетки, которой дёрнули одну нить. Голос — не детский, не взрослый, никакой, просто звук, сформированный мышцами, которыми управлял не мозг:

— Сто четырнадцать. Север. Два дня.

Пауза. Дагон стоял и слушал, и его лицо в свете единственного факела казалось вырезанным из дерева.

Потом левая губа дёрнулась снова:

— Каменная Лощина. Все.

Тишина.

Ормен сидел у погасшего костра, обхватив колени руками, и его лицо было пустым, выгоревшим, лицом человека, который за один день узнал о гибели своей деревни и о том, что его дочь стала ретранслятором сети, и у которого не осталось эмоций, чтобы реагировать на новое сообщение. Он просто сидел и смотрел перед собой, и в его глазах было то же выражение, что было утром у шестилетнего мальчика — терпение.

Каменная Лощина на севере. Я знал это из разговора с Киреной.

Сто четырнадцать обращённых с севера. Шестьдесят два с юго-востока. Двадцать восемь уже здесь, у стен.

Итого через двое суток — сто семьдесят шесть.

Я прижал ладонь к стене загона. Через контакт с корнем потянулся на север, выжимая из витальной сети максимум информации, расширяя восприятие до предела, дальше, ещё дальше, на самый край слышимости.

И там, где корни здоровых деревьев ещё передавали сигнал, а сигнал больных уже глох и рвался, я почувствовал их — десятки маячков, идущих через мёртвый лес в одном ритме.

Они шли с двух сторон — юго-восток и север. Два потока, сходящихся на Пепельном Корне, как два рукава реки сходятся в одну.

Кольцо замыкалось.

Я убрал руку от стены и сел на землю, прижав спину к брёвнам загона. Из-за стены доносилось дыхание спящих — неровное, хриплое, перемежающееся кашлем. Факел на вышке трещал. Скрежет из-за внешней стены не прекращался, и теперь к нему прибавились два новых маячка.

Мне нужно два дня, чтобы сварить достаточно репеллента, укрепить стену и найти способ разорвать сеть. Иначе… Иначе мы всё умрем.

Смола занялась с третьей попытки.

Бран поджёг факел от угольев, которые принёс в глиняном горшке, и поднёс пламя к первому телу. Смола, которой облили бревна-носилки, сначала зашипела, выбросила густой чёрный дым, потом вспыхнула. Огонь побежал по ткани, в которую было завёрнуто тело, и через несколько секунд от костра потянуло тем запахом, который невозможно спутать ни с чем: горящая плоть — сладковатый, тяжёлый, забивающий ноздри и оседающий на языке жирной плёнкой.

Я стоял у южной стены, в шестидесяти шагах от северного проёма, прижав левую ладонь к корню. Контур замкнулся на втором выдохе, и водоворот в солнечном сплетении выбросил восприятие за пределы тела, за пределы стены, в бурлящую паутину витальной сети.

Первое тело погасло.

Я почувствовал это не глазами и не ушами, а тем новым органом чувств, который вырос за последние недели на стыке медитации и отчаяния: маячок в голове обращённого — тот ровный, медленный пульс на частоте тридцати ударов в минуту, который связывал каждого из них с общей сетью, дрогнул, ускорился до сорока, до пятидесяти, и на долю секунды стал оглушительно громким, как последний крик, а потом оборвался. Но в момент обрыва через корневую сеть прошла волна — низкочастотный импульс короткий и яростный, похожий на удар ладони по натянутой струне.

Все двадцать восемь маячков за стеной замерли.

Полсекунды абсолютной тишины, в которой не скреблись руки, не шуршала земля, не ритмично покачивались тела. Полсекунды и потом движение возобновилось, но темп изменился — если раньше они копали в ритме медленного шага, то теперь темп ускорился, и скрежет из-за стены стал чаще, настойчивее, как стук пальцев по столешнице, когда человек теряет терпение.

Бран облил следующие носилки свежей порцией смолы, и факел коснулся ткани. Огонь рванулся вверх жаднее, чем в первый раз, и маячок второго обращённого прошёл тот же цикл — ускорение, крик, обрыв, но импульс был сильнее, и я физически ощутил его как толчок в грудь, как будто кто-то хлопнул меня по рёбрам ладонью изнутри.

Двадцать восемь маячков за стеной дёрнулись, и двадцать восемь пар рук скребли землю ещё быстрее.

А потом я потянулся дальше, на юго-восток, туда, где два дня назад витальное зрение зафиксировало шестьдесят два маячка, движущихся к Пепельному Корню колонной, и от того, что я увидел, во рту пересохло.

Колонна ускорилась. Маячки, которые раньше двигались со скоростью медленного шага, теперь шли быстрее. Не бежали, нет, обращённые не умеют бегать, мицелий управляет телами грубо, как кукловод, который дёргает за все нити разом, но темп вырос, и расстояние, которое вчера выглядело как трое суток пути, теперь ощущалось как полтора — два, не больше.

На пятом теле импульс прошёл через сеть, и я держал контакт ровно столько, чтобы зафиксировать результат: обращённые за стеной копали с удвоенной скоростью, колонна на юго-востоке ускорилась ещё сильнее.

Я оторвал ладонь от корня и несколько секунд сидел на земле, уставившись на свои руки. Они подрагивали мелкой дрожью, которая не имела отношения к страху, а была обычной мышечной усталостью после десяти минут непрерывного контакта.

Из загона донёсся крик.

— Лекарь! Она опять!

Я встал и побежал к загону. У щели между брёвнами внутренней стены уже стоял Ормен, прижавшись лицом к дереву, и его пальцы впивались в кору так, что побелели костяшки.

— Числа, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, пустым, и именно эта пустота пугала больше крика. — Она говорит числа.

Я прижался к соседней щели. Девочка сидела на шкуре, прямая, как столб, и левая половина её лица двигалась отдельно от правой. Левый глаз смотрел на юго-восток, сквозь стену загона, сквозь частокол, сквозь лес. Правый был зажмурен, и по правой щеке бежала слеза — медленная, оставляющая на грязной коже блестящую дорожку.

Левая губа шевельнулась:

— Пятьдесят восемь. Юго-восток. Полтора дня.

Пауза. Вдох, и на выдохе, уже правой стороной рта, тихо, по-детски:

— Папа, больно…

И снова левая:

— Сто четырнадцать. Север. Два дня.

Было шестьдесят два с юго-востока, стало пятьдесят восемь: четверо по дороге сдохли — тела обращённых не вечны, мышцы разрушаются, связки рвутся, и мицелий не умеет чинить то, что сломалось, а только выжимать ресурс до последней капли. Но ускорение было вдвое. Три дня сжались в полтора. Мы сожгли пять маяков и выиграли тишину на северной стене, а потеряли сутки запаса времени.

Ормен стоял у стены, и в его глазах, когда он повернулся ко мне, не было вопроса. Он давно перестал спрашивать. Он просто ждал, что я скажу, и в его ожидании было больше доверия, чем в любых словах, и больше тяжести, чем я мог выдержать.

— Они ускорились, — сказал ему. — Сжигание подействовало как сигнал тревоги. Чем больше убиваем, тем быстрее придут остальные.

Ормен кивнул и сел обратно к костру. Положил руку на лоб спящей дочери.

…

Аскер выслушал меня на крыльце своего дома, стоя, скрестив руки на груди, и масляная лампа у перил бросала рыжие блики на лысый череп и шрам на щеке. Бран стоял рядом, и от него пахло дымом, сажей и чем-то сладковатым, от чего хотелось отвернуться.

— Объясни, — сказал Аскер.

Я объяснил так, как объяснил бы на утренней конференции.

— Убийство узла обращённого генерирует импульс через корневую сеть — низкочастотный, в радиусе пятнадцати-двадцати километров. Сеть не разумна, у неё нет воли и злости, но она реагирует как иммунная система: потеря узла — это сигнал тревоги, и ближайшие узлы бросаются к месту потери, как белые кровяные тельца к ране. Мы сожгли пятерых, и армия с юго-востока ускорилась вдвое. Было три дня, стало полтора. Если бы мы сожгли всех двадцать восемь за стеной, армия была бы здесь к вечеру.