Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 25

Второй черепок я поднёс ближе к свету и задержал дыхание.

Мох не погиб. Он изменил форму роста.

Ризоиды, которые обычно тянулись к ближайшему источнику питания радиально, равномерно, как спицы колеса, развернулись от места, где засохла янтарная капля. Вокруг неё образовался правильный круг пустого пространства, а за его пределами мох рос нормально, здоровый, с хорошим тургором, с тем землистым запахом, который Горт научился отличать от кислого запаха умирающего образца.

Мох избегал красножильника.

Опустился на колени рядом со столом, положил левую ладонь на пол. Под досками, в полуметре, проходил корень — тот самый, через который я подключался к витальной сети. Контур замкнулся на втором выдохе привычно, почти рефлекторно, и водоворот в солнечном сплетении раскрутился, выбрасывая восприятие за пределы тела.

Витальное зрение показало то, от чего у меня перехватило дыхание.

На контрольном черепке тонкие бурые нити уже тянулись к мху снизу, из грунта, через щель между досками. Мицелий Мора, невидимый обычному глазу, полз вверх, как корни плюща ползут по стене, и кончики его нитей уже касались нижней поверхности черепка, ища способ проникнуть внутрь, добраться до живого мха и колонизировать его.

Обработанный черепок был чист. Нити обходили его стороной. Я видел это отчётливо: бурая паутина мицелия, расползавшаяся по полу от щели к щели, огибала обработанный черепок, как река огибает камень. Не упираясь, не пытаясь пробить, а просто не замечая. Для мицелия этот участок не существовал — он пуст, стерилен, невидим.

Это… Это же! Репеллент!

Я разорвал контакт с корнем и сел на пол, уставившись на два черепка.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

Идентифицирован новый реагент: «Красножильник обыкновенный»

Класс: Модификатор (подкласс: Маскировка)

Свойство: Сок блокирует хеморецепцию мицелия в радиусе прямого контакта

Совместимость: Нейтральная с жировыми основами. Тест на конфликт с серебряным экстрактом не проведён

Я перечитал дважды. Потом встал, и колени хрустнули от долгого сидения на полу, но я не обратил внимания, потому что в голове уже выстраивалась цепочка: сок на стену, значит обращённые перестают копать, а это в свою очередь означает, что стена стоит и мы выигрываем самый ценный ресурс — время.

Я схватил одну ветку с полки, надломил стебель, и густой янтарный сок выступил на срезе медленный, тягучий, с тем горько-смолистым запахом, который вчера показался мне незнакомым, а сегодня пах надеждой.

Выдавил сок в глиняную плошку. Набралось немного — может, столовая ложка с одного стебля. Взял тряпку, обмакнул, и рванул к двери.

Утро только начиналось. Серый свет сочился сквозь кроны, и двор Пепельного Корня лежал в той предрассветной мути, когда тени ещё не отделились от предметов. У южной стены работала ночная смена — четверо из зелёных, с лопатами и мешками, засыпали подкоп, который обращённые выгребли за ночь. Земля под стеной была перекопана так, что напоминала поле после артобстрела: рыхлая, мокрая, с комьями глины и обрывками корней.

Горт догнал меня на полпути. Он проснулся от хлопка двери и выскочил, как был — босой, со шкурой на плечах, с тем ошалелым выражением лица, какое бывает у людей, вырванных из глубокого сна.

— Лекарь, чего стряслось?

— Ничего не стряслось. Наоборот.

Я подошёл к южному участку стены, где гнилое бревно подпиралось свежими стволами и держалось на честном слове. Нижнее бревно просело на полторы ладони за ночь; земля под ним была выскоблена так чисто, будто кто-то работал совком, а не голыми руками. Скрежет из-за стены шёл ровный, методичный, ведь шестеро обращённых продолжали рыть, и каждый гребок отзывался в подошвах мелкой вибрацией.

Обмакнул тряпку в плошку и провёл по нижнему бревну. Янтарный сок лёг на дерево блестящей плёнкой, густой и липкой, как свежий лак. Провёл ещё раз, и ещё, покрывая участок длиной в два шага. Сок быстро впитывался в рыхлую, подгнившую древесину, и бревно потемнело, будто его пропитали олифой.

Потом опустился на колени, положил ладонь на корень, торчавший из-под фундамента, и замкнул контур.

Витальное зрение вспыхнуло. Стена стала полупрозрачной.

Десять секунд. Ничего не изменилось.

Двадцать.

На двадцать третьей секунде ближайший маячок замер. Руки, скребшие землю прямо под обработанным бревном, зависли в воздухе. Пальцы раскрылись, будто мицелий, управлявший мышцами, потерял сигнал. Секунда, две, три и тело начало разворачиваться медленно, нехотя. Обращённый отполз на метр левее, потом ещё на метр. Добрался до необработанного бревна и снова начал рыть.

Второй маячок сдвинулся через пять секунд после первого. Третий почти одновременно со вторым. К сороковой секунде все шестеро переместились, освободив участок стены длиной в два с половиной метра. Обработанное бревно осталось пустым — ни одной пары рук, ни единого скребка.

Я разорвал контакт и выдохнул.

Работает.

Не убивает и не лечит, но ослепляет мицелий на участке контакта.

Горт стоял за моей спиной и смотрел на стену с выражением человека, который только что увидел, как вода потекла вверх по склону.

— Лекарь, — его голос был тихим, почти шёпотом, — чё ты намазал?

Я посмотрел на плошку. Сока осталось на донышке — хватит ещё на метр, может, на полтора.

— Будущее, Горт, — сказал я. — Может быть.

Он не стал переспрашивать. Просто кивнул и подобрал плошку, когда я протянул её ему, держа обеими руками, как держат что-то хрупкое и дорогое.

Три ветки. Сока с каждой на два-три метра стены. Итого мы имеем максимум десять метров, если выжать до последней капли. Периметр частокола Пепельного Корня — сто двадцать метров по внешнему контуру. Мне нужно в двенадцать раз больше, и это по минимуму, без запаса, без повторного нанесения, без учёта того, что дождь или просто время могут смыть защиту.

Собиратели нашли три куста на восточном склоне, у жёлтых камней, в трещине между корнями, где-то на границе здоровой и больной зоны. Чтобы собрать больше, нужно снова выйти в лес, где бродили двадцать восемь обращённых и бог знает что ещё.

Я взял чистый черепок и написал угловатыми знаками: «Красножильник. Репеллент мицелия. Действует в прямом контакте. Радиус не более 10 см от обработанной поверхности. Длительность неизвестна (тест продолжается). Нужен объём. СРОЧНО: экспедиция к восточному склону под охраной. Минимум 30 веток для покрытия периметра.»

Положил черепок на полку рядом с остальными и пошёл к дому Аскера, потому что экспедиция — это люди, оружие и решение, которое принимает не лекарь.

…

Крик донёсся до меня раньше, чем я дошёл до крыльца Аскера.

Женский голос — высокий, срывающийся на визг, и в нём не было слов, только звук — чистый, животный, какой издаёт человек, у которого отняли последнее и который ещё не понял, что отнятое не вернуть. Этот крик ударил по деревне, как камень по воде, и за ним потянулись круги: хлопнула дверь у Кирены, загремело ведро, кто-то из зелёных на навесе приподнялся на локте, щурясь со сна.

Я развернулся и побежал к восточным воротам.

У ворот стояли семеро. Двое мужчин — один постарше, жилистый, с дублёной кожей лесного жителя, второй моложе, с залёгшими тенями под глазами. Они держали самодельные носилки из палок и рваной оленьей шкуры. На носилках лежал старик, и даже без витального зрения я видел то, что видит любой врач.

Подросток лет тринадцати привалился к частоколу справа от ворот. Худой, скуластый, с тем затравленным взглядом, какой бывает у бездомных собак. Правая рука обмотана тряпкой, бурой от засохшей крови, и он прижимал её к животу, баюкая, как раненую птицу.

А у самых ворот женщина.

Молодая, босая, в разорванном на плече платье, грязном от лесной земли и пота. Она билась о ворота, и звук был глухой, мёртвый, ладонь по бревну, снова и снова, как метроном. В другой руке она прижимала к груди свёрток из серой ткани, и свёрток не двигался, не издавал ни звука, и это отсутствие звука было громче её крика.