Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 16

Я потянулся дальше — за стену, за лагерь, за периметр. Корневая сеть подхватила импульс и понесла его, как несёт оптоволокно световой сигнал, и мир за пределами Пепельного Корня раскрылся тональностями, среди которых я искал конкретные.

Нашёл.

Десятки узлов грибной сети пульсировали в том же ритме, что четвёрка у столба. Но они были не там, где я чувствовал их вчера — они сдвинулись к западу, ближе к нам, и расстояние, которое вчера ночью ощущалось как далёкий шум прибоя, сегодня звучало отчётливее, ближе, как звучит гроза, когда она переваливает через холм и начинает спускаться в долину.

Три-четыре дня. Может, меньше, если они двигались не только ночью.

И ещё одно — то, что заставило меня задержать дыхание.

Жила на востоке, к которой Наро ходил четырнадцать лет назад, к которой стремились все обращённые, пульсировала, и в этом пульсе было то, чего я не чувствовал раньше — не просто боль, а нечто, для чего мой медицинский словарь не имел готового термина, но интуиция подбросила слово из другого лексикона — голод. Жила тянула к себе обращённых с силой, которая нарастала по экспоненте: чем больше узлов подключалось к сети, тем мощнее становился сигнал, и чем мощнее сигнал, тем быстрее подключались новые, и петля обратной связи закручивалась в спираль, у которой не было потолка.

Я отпустил контур и открыл глаза.

За стеной тихий плач — отец девочки. До рассвета четыре часа, а до обращения все восемь, если экстракт продержится. Серебристой травы нет, взять негде.

Но у меня был план, который формировался последние двое суток.

Не ждать, пока армия обращённых придёт сюда, а идти к Жиле самому. Повторить протокол Наро: ввести серебряный экстракт в разлом над воспалённым участком, ослабить источник. Если Жила затихнет, обращённые потеряют «компас», их движение замедлится или остановится. Параллельно собрать серебристую траву, которая растёт только над больными Жилами, и вернуть ресурс для лечения девочки. Два результата одним походом.

Риск высок, ведь в зоне Мора подземные хищники, газовые ловушки.

Но если не идти, то шанс потерять всё — сто процентов.

Я встал. Колени хрустнули, поясница отозвалась тупым нытьём, и ноги, которые за день прошли двести метров вдоль стены двадцать раз туда и обратно, гудели так, будто пробежал марафон.

Я пошёл к дому Аскера.

Свет горел мутный, желтоватый, из-за промасленной ткани на окне. Я постучал.

— Открыто, — голос старосты был ровным, как будто он тоже не спал.

Аскер сидел за столом, на котором лежала карта — грубая, нарисованная углём на куске выскобленной кожи. Линии, точки, пометки символами, которые я узнал: Наро рисовал такие же. Староста изучал маршруты, пути отхода или, может быть, прикидывал, куда бежать, если всё рухнет.

Он поднял голову и посмотрел на меня, и в полумраке его лицо, обычно контролируемое и непроницаемое, казалось старше, с провалами теней под глазами и скулами.

— Не спишь, — сказал он, и это не было вопросом.

— Не сплю. — Я сел на табуретку напротив. — Аскер, у меня есть план — он плохой, но других нет.

Староста откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, и в этой позе, знакомой мне по десяткам операционных совещаний, было согласие слушать и готовность сказать «нет».

— Говори.

— Больная Жила на востоке. Ветвь, которую Наро обрабатывал четырнадцать лет назад серебряным экстрактом. Она — источник Мора. Не единственный, но ближайший. Через неё заражаются грунтовые воды, через неё растёт грибная сеть, через неё обращённые получают сигнал, который ведёт их сюда. Если ослабить Жилу, то обращённые потеряют «компас», и у нас появится время.

— Сколько? — спросил Аскер, и в его голосе не было ни удивления, ни скепсиса, только арифметика.

— Два дня. Наро добивался двух дней затишья одной инъекцией. Если повторять, можно держать Жилу в подавленном состоянии неделями.

— Серебристая трава, — сказал Аскер. Он слушал мои разговоры внимательнее, чем я думал.

— Растёт только над больными Жилами — пойду, соберу, принесу. Этой же травой лечу девочку и всех, кто на грани обращения.

— Куда?

— На восток. К той чаше в лесу, где Наро оставил тайник. Три перехода, четыре-пять часов в одну сторону.

— Через зону Мора.

— Через зону Мора.

Аскер молчал. Его пальцы, сцепленные на груди, не шевелились, но глаза двигались, перебирая невидимые столбцы цифр, как бухгалтер перебирает строки в балансе.

— Кто пойдёт с тобой?

— Тарек.

— Если не вернёшься?

— Горт умеет варить настой и доить пиявок. Лайна ведёт осмотры. Дагон координирует лагерь. Конвейер продержится неделю без меня, может, чуть дольше.

Аскер поднялся. Подошёл к окну и отодвинул ткань. Ночной воздух вполз в комнату — влажный, с привкусом дыма и чего-то кислого, запаха, которого раньше не было и который я распознал как запах разложения, поднимающийся от корневой сети, отравленной Мором.

— Лекарь, — сказал он, не оборачиваясь. — Четырнадцать лет назад Наро ушёл в лес, когда все умирали. Аскер-старый, мой дед, сказал ему: «Иди, мы подождём». Наро ушёл и вернулся через три дня. Деревня подождала, потому что другого выхода не было. — Он повернулся. — У нас тоже нет другого выхода.

— Это «да»?

— Это «иди и вернись». — Он сел обратно за стол и положил ладони на карту. — Утром поговорю с Тареком сам — мальчишка рвётся, его удерживать не придётся. Бран обеспечит лагерь на два дня. Кирена закроет ворота и будет лаять на каждого, кто подойдёт ближе, чем на три шага.

Я кивнул и встал.

И в этот момент ощутил через подошвы ботинок то, от чего остановился на полушаге.

Вибрация четырёх обращённых у столба изменилась.

Что-то услышало маяк.

Что-то послало ответ.

Замкнул контур прямо через пол, вдавив ладонь в доску, под которой лежал слой утрамбованной земли, и доски хватило — корень фундамента проходил в полуметре, и через него я дотянулся до сети.

Ответ шёл не от отдельных узлов — он шёл отовсюду одновременно, из каждого корня, из каждой Жилы, из каждого миллиметра грибницы, пронизавшей подземный горизонт на десятки километров вокруг. Это внимание — целое, неделимое, распределённое по всей сети внимание единого организма, у которого не было тела в человеческом понимании, потому что телом ему служила сама земля, корни, Жилы, мицелий, мёртвые и обращённые, сплетённые в структуру, которая только что перестала быть пассивной и начала осознавать.

И эта структура смотрела на Пепельный Корень.

На то, что было внутри стен, на источник серебряного мерцания, которое она чувствовала через своих проводников. На помеху, которая замедляла её рост. На лекаря.

Я разорвал контакт. Ладонь горела, как после ожога, и пульс подскочил до девяноста двух, и водоворот в сплетении закрутился в обратную сторону на долю секунды, от чего к горлу подступила тошнота.

Аскер смотрел на меня. Он не видел того, что видел я, но он видел моё лицо, и этого достаточно.

— Что? — спросил он.

— Времени меньше, чем я думал, — сказал ему. — Нужно идти завтра, на рассвете.

Аскер не стал спрашивать почему — он кивнул, как кивает человек, который давно привык доверять чужой экспертизе в вопросах, где его собственная бесполезна, и произнёс:

— Разбужу Тарека.

Ребят, очень сильно не хватает ваших лайков, прошу вашей поддержки!

Девочка спала.

Правый глаз закрыт, ресницы чуть подрагивают, и в этом подрагивании я видел то, что видит любой врач, наблюдавший сон тяжёлых пациентов — быстрая фаза, мозг работает и ещё борется. Левый глаз открыт — чёрный, гладкий, без зрачка и радужки, он смотрел сквозь щель в стене прямо на меня, хотя девочка спала, и этот взгляд принадлежал не ей.

Отец лежал рядом, свернувшись на голой земле, обхватив дочь рукой. Он не накрылся шкурой, а отдал ей. Его спина мерно поднималась и опускалась, но я заметил, как пальцы на руке, обнимавшей ребёнка, время от времени сжимались, будто даже во сне он боялся, что её заберут.