Порох непромокаемый (сборник) - Етоев Александр Васильевич - Страница 31

— Чушь все это, дурацкая чья-то шутка. — Шкипидаров не желал видеть факты. — Почему мы должны этому верить?

— Я вот верю, — сказал Щелчков. — Вывод правильный: пора уходить. Какое-то у меня нехорошее ощущение, что в квартире, кроме нас, кто-то есть.

И словно в подтверждение его слов, из коридора донесся тихий протяжный звук — похоже, где-то открылась форточка.

Я сгреб со стола нашу лестничную находку, носок с газетой убрал в карман, а шляпу надел на голову, чтобы были свободны руки. Проходя мимо двери Чокнутой, мы услышали легонькое поскрипывание. Будто кто-то стоял за дверью, переминаясь на скрипучем паркете. Мы уже выходили на лестницу, когда поскрипывание сменилось покашливанием. Мы не стали ждать продолжения, заперли наружную дверь и ссыпались по ступенькам вниз.

Первое, что нас ожидало, когда мы оказались на улице, был звериный оскал. Принадлежал он нашей старой приятельнице собаке Вовке, сторожихе с дяди Колиной автобазы. Она приветливо махала хвостом и скалилась собачьей улыбкой. Вовка держала в зубах деревянную подставку для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста.

— Вот вам и «звериный оскал», и «народная тропа», как заказывали. Пушкин, стихотворение «Памятник», строчка вторая сверху. И деревяшечка уж больно знакомая. Помнишь, тогда на рынке? Ну-ка, ну-ка!

Щелчков потянулся за деревянным Пушкиным, но Вовка отбежала на метр и подставку не отдала.

— Вовка, — спросил я псину, — скажи честно, где ты ее взяла?

Вовка ничего не ответила, а выбежала на пустынную улицу и потрусила в сторону автобазы, то и дело оглядываясь на нас. Остановившись у ворот базы, она лапой постучала в ворота, и те со скрипом и грохотом приоткрылись. Из щели выглянула лохматая голова, принадлежавшая Лёшке Шашечкину. Он, ни слова не говоря, пропустил нас внутрь, задвинул на воротах засов и сразу же куда-то пропал.

Вовка и деревянный Пушкин тенью стлались между спящих машин. Мы покорно шли куда-то за ними. Добежав до нашей штабной машины, Вовка юркнула в темноту под кузов, потом высунула оттуда морду и три раза негромко тявкнула. Пушкина в ее зубах уже не было.

Мы стояли и не знали, что делать. По-собачьи мы не очень-то понимали. Вовка, видя наше недоуменье, снова гавкнула и снова три раза: один — длинно и два — короче.

Первым догадался Щелчков.

— Это SOS, — сказал он уверенно. — Значит, кто-то зовет на помощь.

— Сомневаюсь, — ответил я. — SOS обычно подают с кораблей, когда они терпят бедствие. А какие же там море и корабли? — Я ткнул пальцем в ободок люка, что виднелся из-под Вовкиного хвоста. — Там же просто городская канализация.

— Ну, во-первых, там не просто канализация. Помнишь, что рассказывал дядя Коля? Во-вторых, когда кто-нибудь терпит бедствие, не рассуждают, а приходят на помощь.

Щелчков первый полез под кузов, за ним — я, за мной — Шкипидаров. Крышка люка была сдвинута в сторону, видно, кто-то постарался заранее.

— Где же Пушкин? — поинтересовался Щелчков.

Вовка лапой показала на люк; это значило — Пушкин там.

Как ни странно, в глубине подземелья чуть подрагивал мутный свет. Густо пахло, как в подвале, грибами и прогорклой, перепрелой землей. На бетонной стене колодца были крепкие железные скобы. Вот по ним-то, как по ступенькам лестницы, мы и начали наш поход под землю.

Спуск был не особо тяжелым. Когда мы оказались внизу, первое, что увидели под ногами, был утерянный деревянный Пушкин. Подбородок Александра Сергеевича указывал на неширокую арку в ноздреватой степе напротив, за которой начинался туннель. Коридор, уходящий вдаль, был обложен оплетенными трубами и обвешан разноцветными кабелями. Он тянулся неизвестно куда и освещался полусонными лампочками. Мы шли и то и дело прислушивались — помня про подземные голоса, про которые рассказывал дядя Коля. Но пока голосов не слышали.

Прошло, наверное, с четверть часа, и на каком-то из бессчетных шагов коридор разделился натрое.

— Что теперь? — спросил Шкипидаров, недоверчиво заглядывая в проходы. В них жила одна темнота, только в левом, как бельмо на глазу, чуть виднелось в глубине подземелья слабенькое пятнышко света.

Щелчков громко чертыхнулся, споткнувшись. Потом нагнулся и нашарил внизу пластиковую пробку из-под шампанского. Он поднял ее, понюхал зачем-то и уверенно сказал:

— Нам налево.

Я пожал плечами, не понимая.

— Помнишь рынок? — подсказал мне Щелчков. — Что лежало на газете у старика?

И сейчас же кинопроектор памяти вывел на экране картинку: заводная курочка-ряба, лампочка для штопки носков, эта самая подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста... И — ну как же! — горка пластиковых пробок из-под шампанского, чтобы не царапать паркет.

— Пушкин, а теперь эта пробка! Кто-то нам подсказывает дорогу!

Щелчков хмыкнул на мое восклицание, и мы двинулись в коридор налево.

Вторую в точности такую же пробку мы обнаружили на следующей развилке. Мы решили эту пробку не трогать, а оставить там, где нашли. Если будем возвращаться обратно, пусть она послужит, как веха.

Дорога начинала петлять, и обстановка постепенно менялась. Давно исчезли трубы и кабели, зато все чаще в стенах темнели ниши со ступенями и металлическими дверьми. Что скрывалось за их серым металлом, было ведомо одним подземным богам.

Мы порядком подустали и нервничали, непривычные к таким приключениям. К тому же сильно хотелось есть.

— Тихо! — прошептал вдруг Щелчков, проходя мимо пятна на стене, и схватил за шиворот Шкипидарова, чтобы тот молчал и не дергался.

Мы затихли и прислушались к тишине. И очень скоро, сперва неясные, по постепенно делающиеся все четче, услышали из-за стены голоса.

Пятно оказалось нишей — неглубокой и со ступенями из металла. Ступени изгибались винтом и по кривой уходили вверх. Звуки доносились оттуда — с лестницы или площадки за ней. Голосов было, вроде, несколько, но о чем там, наверху, говорили, из туннеля было не разобрать. Кажется, там о чем-то спорили и, похоже, довольно бурно.

Я кивнул головой в проем. Щелчков сделал мне ответный кивок, и мы молча двинулись вверх по лестнице. Шкипидарова брать не стали, а оставили внизу возле ниши, чтобы наблюдал за туннелем.

Лесенка заканчивалась площадкой. Узкая световая спица протянулась по бетонной стене. Свет был мутный, дымный, прокуренный, проникал он через щель из-за двери вместе с дымом и голосами спорящих. На удивление знакомыми голосами.

Главный голос, и самый громкий, однозначно принадлежал Ухареву, огуречному королю с рынка. Несколько других голосов принадлежали хулигану Матросову и его компании.

Вот, что мы услышали из-за двери.

Ухарев (прокуренно и сердито). Автобаза открывается в шесть утра. Ночью там дежурит собака Вовка, при ней Шашечкин, ученик сторожа. Первым делом вы избавитесь от собаки, вот вам огурец, он отравленный, поэтому не вздумайте его есть. Просто бросите огурец собаке, она сожрет и ровно через минуту сдохнет. Дальше — Шашечкин. Шашечкина вы свяжете и засунете ему в рот кляп. Можете его легонько побить, пару синяков, но не больше.

Матросов (недоверчиво и с опаской). Ну а если там будет этот, ну, который там главный сторож?

Ухарев (с глумливым смешком). Самый главный? Который Ежиков? Да он спит без задних ног после бани и очухается не раньше как к послезавтра. Угорел, парку нанюхался и готов. Банщик Прошкин, мой дружбан, посодействовал.

Начинающий хулиган Звягин (заплетающимся от волнения языком). Так у Шашечкина вроде ружье?

Ухарев (выдыхая табачный дым). Ну ружье, да что от такого толку? Оно ж в жизни никогда не стреляло. Одно название только, а не ружье. Слушай дальше. (Прокуренно и сердито.) Когда кончите с собакой и Шашечкиным, продырявьте шилом колеса у всех машин. Кроме одной. (Строго.) Запомните, одну машину не протыкать. Ту, которая ближе всего к воротам.