Вольтанутая. От нашего мира - вашему (СИ) - Платонова Вера - Страница 6

— Здесь была, здесь была, — повторяет тот, испытывая терпение гхарра. — У Автолика была слюха. У Лунгарика ни одной. Немного обидно, немного обидно. Лунгарик нашёл убийцу че-бу-раш-ки…

— Я это уже слышал, тупой ты анкхарыар! — выходит из себя первый. Слышится звук удара и оханье, что-то тяжёлое падает почти на меня и придавливает локоть сверху. Хороший же я сапсан! Себя не могу вытащить из передряги.

— Ищите! — командует гхарр кому-то.

— Нашли, нашли! — кричат.

Как? Уже? Пугаюсь я, пытаясь аккуратно ввинтиться ещё глубже, но это уже невозможно.

— Вот! Вожака взяли! С золотой боррродой!

Слышу, как Толик хорохорится:

— Гульбивые хумлаки! — обзывается он на них по-долгобородски. — Толпой нападают, толпой нападают! Один на один до успячки. Давай?

— Где она, Автолик? — спрашивает вкрадчивый.

— Лунгарик! Урсявый верчигрыз! — продолжает пыхтеть Толик, который видно уже знает, что без предателя не обошлось.

— Автолик, я не люблю повторррять дважды, — угрожающе шепчет гхарр. — Где пришлая? Слюха, по-вашему. Убийца че-бур-раш-ки.

— Чего надо? Чего надо? — отвечает ему вопросом Толик.

— Где она? — выходит из себя шептун.

Глухой звук удара.

— Опять ноф! — взвывает Толик.

У меня самой нос заболел! Что же делать, он там из-за меня страдает, а я здесь отлёживаюсь.

— Где прришлая, Автолик? Или мы сломаем не только твой нос. Я лично буду выдирррать из твоей золочёной бороды по клоку. Всем известно, что вам боррродёнки дороже жизней.

И мне становится очень не по себе. Теперь его мало того, что убьют, так ещё и рассекретят! Лежать дальше в шкурах вдруг кажется совсем мелким и стыдным. Не по-сапсаньи. Какая-то я шкурная попаданка, получается! Сердце колотится, ладони мокрые, а внутри будто кто-то щёлкает тумбочкой. Раз — и всё. Хватит.

— Вот я, здесь! — я разгребаю шкуры и неловко поднимаюсь на ноги, отпихивая ногой руку лежащего Лунгарика-Шкуры. Голос у меня выходит громче, чем я рассчитывала, и слегка срывается. — Отстаньте от долбо… долго… от них!

— Анэстэзия! — восклицает Толик, в голосе которого я слышу укор. — Не надо!

Наверное, думает, что я трусиха, раз так долго пряталась, осуждает.

— Схватить! — командует Шептун. — Вот, она какая, значит! Спасительница моя.

Выглядит, надо сказать, он так себе. Какой-то хилый и немощный, как будто вот-вот развалится, слой синей краски не скрывает измождённого лица. Одетый, как и всё в шипастую куртку, на плечах носит не просто колючки, а целые металлические наросты, похожие на клыки.

Честно сказать, этого я бы с удовольствием не сапсала. Не нравится он мне совершенно.

Рядом двое верзил-гхарров держат Толика, лицо которого, и без того пострадавшее в драке до упячки за слюху, сейчас превратилось в сине-бурый блин.

— Ой-ой! — взвизгиваю я, когда в меня вцепляются два мерзких гхарра.

— Аккуратнее с моей невестой, — сипит Шептун, и я очень надеюсь, что это погрешность языковой революции. Ну какая ж я невеста ему? У нас разница в возрасте лет двести, не меньше!

— Да, господин! — перехватывают меня его приспешники чуть менее грубо. — Уходим, — слабым голосом командует Шептун. Его слова повторяют громче приближённые. Четверо гхарров усаживают своего командира в закрытые носилки, вроде паланкина из костей, металлических клёпок и кожи, и бегом выносят. Меня же тащат на своих двоих следом к выходу. Я считаю, это недостаточное уважение к спасительнице!

— Что делать с вожаком? — кричат нам спины замыкающие.

— Убить, — вяло бросает главный гхарр.

— Вы чего, совсем обалдели? — вырываюсь я из лап этих гадов и пытаюсь вернуться к Толику. — За что убить-то?

Но меня снова ловят, разворачивают и на этот раз приматывают руки к телу тонкой верёвкой, оставляя ноги свободными, чтобы шла сама.

— И рррот закроем, будешь вопить!

Мы отдаляемся от поселения быстро. Бежим по дорожкам, и я в который раз благодарю лапотапы за их коготки, не дающие мне раз за разом падать. Шатры остаются позади, фиолетовые ёлки смыкаются плотнее, дорожка сужается и уходит в сторону, петляя между холмами.

За очередным поворотом гхарры останавливаются.

Я сначала не понимаю — почему. А потом вижу.

Огромные мокрицы.

Ну почти такие, как в подвалах и теплицах. Только… размером с хорошего коня, вытянутые, сегментированные, с плотным панцирем, отливающим тёмным металлом. У каждой — раздвоенный хвост, кончики которого нервно подрагивают, чувствительные, надо думать. По бокам — короткие, но очень цепкие лапы.

Мокрицы стоят смирно. Осёдланные.

На спинах у них — кожаные упряжи с ремнями, шипами и крючьями, на некоторых — по несколько сёдел. Всё выглядит так, будто гхарры решили, что обычного ужаса в мире недостаточно, и добавили ещё немного по вкусу.

— Тррранспорт, — говорит один из гхарров с гордостью.

Другой подходит к мокрице и тычет её в чувствительное место на шее острым кортиком. Мокрица вздрагивает всем телом и послушно приходит в движение. Пластинки волнообразно перекатываются.

— Вот жеж… — бормочу я. — Бедное насекомое.

— Не насекомое, — поправляет гхарр. — Скакун.

Меня подводят ближе. Мокрица поворачивает ко мне голову — если это вообще можно назвать головой — и шевелит усиками. Мне от этого становится совсем дурно. От транспаранта несёт сыростью и землёй.

— Пррришлая, — говорит один. — Садись.

— А если я… — начинаю я, но меня уже подхватывают под локти.

Усаживают сверху на жёсткое кожаное сиденье, плотно застёгивают ремни.

Мокрица подо мной шевелится. Я инстинктивно вцепляюсь в край упряжи.

— Тихо, — предупреждает гхарр, усаживаясь на переднее водительское место. — Дёррргаться не любит.

— Я вообще тоже не люблю дёргаться, — честно сообщаю я.

Шептуна тем временем усаживают на отдельную мокрицу. Его паланкин крепят специальными пристёжками. Он полулежит, прикрыв глаза, и выглядит так, будто собирается помирать, а не жениться.

— Едем, — слабо машет он ладонью.

Гхарры-наездники тычут мокриц кротиками в шею.

И мы едем.

Сначала медленно, с раскачкой. Потом быстрее. Лапы мокриц переставляются ритмично, панцири поскрипывают, хвосты режут воздух. Земля уходит вниз, потом снова поднимается. Я подпрыгиваю, прикусываю язык и решаю больше не разговаривать.

Ветер свистит в ушах. Фиолетовые ёлки проносятся мимо, сливаясь в полосы. Иногда мокрицы карабкаются по камням, и тогда кажется, что мы вот-вот опрокинемся, но нет — они держатся уверенно, как будто рождены для этого.

Я оглядываюсь назад.

Поселения долгобородов уже не видно.

Только снег, холмы и небо без светил.

Впереди между скал начинает проступать тёмный исполинский силуэт.

Зубастый и угрожающий.

Замок приближается.

И мне так не нравится, что он становится всё больше.

«Ну что, Настя, — думаю я, вжимаясь в седло. — Вот и приехала. Станция конечная».

Ну Кадонис, ну подставщик! Его бы да на огромную мокрицу усадить, пусть поскачет! Сидит у себя там в кабинетишке и в зуб не дует!

Замок гхарров вблизи кажется чудовищным исполином, навевающим лишь мрачные мысли. Погонщики останавливают скакунов, меня отстёгивают от седла, помогая спешиться. Мокрицы, шелестя сегментами, растворяются в круглых чёрных норах, ведущих в недра земли.

Я осматриваюсь. Здесь меньше снега, много островков, покрытых низкими тёмно-зелёными щетинистыми кустарниками, ползущими в стороны.

— Иди! — тычет меня в спину гхарр, вынуждая сделать два торопливых шага вперёд. — Тебя велено к оррригине вести.

Стражники с усилием открывают тяжёлые двери, как будто раскрывая пасть монстра. Первым внутрь заносят Шептуна, затем ведут меня, остальные идут позади.

Внутри замка темно и тесно. Коридоры узкие, иной раз я могу достать руками от стены до стены, если встану посередине, будто их не строили, а выдалбливали прямо в камне. Поверхности тёплые на ощупь и местами влажные. Свет дают редкие чаши с тусклым синеватым пламенем, от которого лица выглядят серыми и уставшими.