Вольтанутая. От нашего мира - вашему (СИ) - Платонова Вера - Страница 5

Толик от таких сложных слов впадает в прострацию, и даже слегка недоумевает.

— Я вообще очень эпидуральная, — добавляю, чтобы окончательно добить задаваку.

— Это точно так называется? — Толик широко открывает рот и внезапно достаёт зуб премудрости, вытряхивает из него на ладонь крошечный прозрачный шарик и бормочет:

— Переводчик, что ли, барахлит? — поднимает его повыше, чтобы посмотреть на свет, и снова возвращает на место — в зуб. — Вроде рабочий.

— Ой! Не эпидуральная, не то сказала, — поправляю себя я. — Рудиментарная!

— А! — Толик ещё раз аккуратно постукивает себя по щеке в районе челюсти, убеждаясь, что премудрость вернулась на место. — Пойдём покажу.

Он снова лепит себе на подорожник дурацкую золотую бороду:

— Ровно приклеил? — уточняет, смотрясь в мои глаза.

— Ага.

Раскрывает передо мной ряд шкур разной степени пушистости. Мы выходим на улицу через второй ход. Я с сомнением гляжу на выданные мохнатые тапки.

— Я тебе потом чистые дам! — успокаивает он и протягивает мне огромную белую шаль из того же материала, каким покрыты жилища. — На!

Дальше бросает «Немного спокойнее! Своё!» сторожащему выход домашнему мурлу. Тот, вскочивший было на лапы, прижимает ушки и возвращается на нагретое местечко.

Все шатры, включая наш, центральный, стоят в низинке. Вокруг, поросшие фиолетовыми ёлками заснеженные холмы. На небе — ни единого светила, только скопления разноцветных сияний. При этом всё видно, скорее всего, на улице утро или день, если можно так говорить безотносительно положения солнца?

Мы идём по широкой дорожке, от которой бегут боковые ответвления потоньше, к жилищам других долгобородов. Сами они редко ходят в одиночестве, чаще небольшими компаниями по четверо-пятеро. Наша дорожка ведёт всё выше. Когтистые тапки — удобнейшая вещь! Будь у меня такие «лапы», я бы ни в жизнь не завалилась под той… гирляндой! И сейчас бы уже ехала домой в посёлок на вечерней электричке. Интересно, как там всё? Как будто я умерла? Хоть бы нет. Не буду думать о грустном.

Но всё же иногда нужно подниматься высоковато, и Толик легко мне помогает, приподнимая или подавая руку.

— А куда мы идём? — я, как и полагается девице-красавице, с головой укрыта шалью, которая достает почти до пяток, и не чувствую холода. — И из чего это сделано?

— Паутина снеговых восьмилапов, отличная вещь! Сейчас дойдём — увидишь.

Кто бы ни были те восьмилапы, а паутина у них выходит загляденье. Прочная, тёплая, лёгкая и такая мягонькая.

Мы уже значительно выше поселения, а дорожка всё идёт. Спустя ещё время, когда я порядком запыхтелась, Толик останавливается.

— Смотри! — отходит он в сторону.

Я делаю шаг вперёд и тут же — два назад: мы у линии надрыва. Зато какой вид предстаёт! Заснеженные равнины и холмы, но они не бесконечны, там вдали виднеются и серо-коричневые, и ярко-голубые, даже розовые участки земель.

— Видишь? — спрашивает Толик.

— Красивое, — говорю я.

— Да нет же! Вон там, вдалеке тёмное пятно видишь?

Я щурюсь, потому что зрение у меня не совсем стопроцентное: и то ли вижу, то ли мне чудится, что вижу, то ли от напряжения уже перед глазами тёмные пятна пошли. Как будто есть там тёмно-серое облако, что расползается далеко-далеко.

— Вот он, конец света! — тычет пальцем туда Толик.

— Ого! Впервые вижу! — удивляюсь я. — Ну ничего. Уж как-нибудь разберусь, как эту штуку выключить. Иначе меня домой не пустят.

— Кто? — удивляется Толик.

— Это самый… Ка… К-кадонис Викторович из РСП. Ой, РЦП.

— Ты что, тоже из развитой цивилизации? — в его взгляде появляется уважение.

— А то! — подбочениваюсь я.

— А какие у тебя технологии с собой?

— Ну, в общем-то, только я сама.

— А что ты умеешь?

Меня этот вопрос ставит в тупик.

— Ходить, дышать, — начинаю перечислять. — Есть, спать… Собирать фолкрок у старушек.

Затем приподнимаю одну ногу и сгибаю в колене:

— Руки-ноги у меня, опять же, гнутся.

— Э, нет, Анэстэзия, тебе туда нельзя. Это смерть. Ядовитое облако, отравляющее всех живых существ… И если у тебя нет как минимум встроенной системы фильтрации дыхания, включая кожное, или под одеждой не прячется технологичного защитного костюма, не рекомендую.

— А Кадонис сказал, что дельце непыльное. И что я по лицу видно, что сапсан. И что если не я, то кто? А если никто, то я!

— Знаешь-ка что, Анэстэзия, — хлопает меня ободряюще Толик по плечам. — Давай мы вместе капсулу подождём. И я тебя с собой возьму на Аяту. Пока до нас облако доползёт, мы уже и отчалим.

— А можно?

— Двоих выдержит. А там уже помогу отправиться домой. Вычислим твою родную параллель и координаты. В обход твоего этого…

— Кадониса?

— Его.

Я гляжу сначала на клубящийся на горизонте конец света, затем на Толика. Толик мне кажется немного симпатичнее.

— Ну можно попробовать, — не совсем уверенно отвечаю.

— Договорились.

Толик отвязывает от пояса свёрнутую в рулончик шкурку с коротким ворсом, разворачивает и усаживает меня на неё, сам садится позади. В воздухе снова веет моей поруганной честью! Я опасливо оглядываюсь: что там удумал представитель высокотоксичной импровизации?

— Поехали! — командует Толик, и я, не успев произнести мысленно слово «импровизации», понимаю, что с визгом лечу вниз, как на ледянке. Останавливаемся мы метров за двести до главного шатра и дальше возвращаемся пешком.

— Есть и здесь свои радости! — счастливо выдыхает Толик. — Тебе понравилось? Тебе понравилось? — толкает он меня локтем в бок.

— Совсем неплохо, совсем неплохо, — отвечаю я.

В своей комнате он велит мне устраиваться поудобнее, что я, собственно, и делаю, а сам уходит. Не иначе как по делам долбогородской важности. Перекусываю снова «кирпичиками», выясняю, где здесь комнаты «особого назначения», которыми спешу воспользоваться. И, накрывшись своей «паутинкой», крепко и с чистой совестью засыпаю. А хорошо ведь всё устроилось!

Просыпаюсь от грозного ворчания мурл (мурлов, мурел?) по обе стороны от моей комнаты и крика кого-то из стражей:

— Гхарры идут, гхарры идут!

Затем в комнату влетает Толик и орёт мне:

— Анэстэзия, прячься!

Хватает своё копьё и снова убегает. Я сижу на шкурах и тру кулаками глаза, пытаясь понять, сплю я ещё или уже нет.

Лязг оружия, крики людей, шипение и рёв диких кошек. Я вскакиваю на ноги и не понимаю, куда бежать или прятаться.

Подхватываю шаль-паутину, сую ноги в когтистые тапы и выскакиваю через второй ход и тут же вваливаюсь обратно, потому что путь перекрыт. Домашнее мурло завалило в снег здоровенного мужика, оглушительно мурлыча топчется по нему своими мощными лапами и тычется усатой мордой в лицо, иногда недовольно урча и прикусывая жертве плечико. Неподалёку от них два долгоборода дерутся с несколькими налётчиками.

Гхарры выглядят так, будто кто-то решил скрестить разбойников с ёлочными игрушками и очень увлёкся процессом. На них тёмные, жёсткие кожанки, унизанные серебристыми шипами, а лица разрисованы синей краской — полосами, иногда просто неаккуратными пятнами.

Домашнее мурло тем временем явно вошло во вкус. Оно уже не просто топчется по поваленному мужику, а с азартом перекатывает его лапами, как клубок пряжи, и время от времени пофыркивает.

— Вот же… — бормочу я, пятясь.

Слева кто-то с воем проносится мимо шатра. В снег падает копьё, следом за ним — долгобород. Ныряю обратно в шатёр. Сердце колотится, как у корлика. Зарываюсь в шкуры прямо с головой и стараюсь не дышать.

— Здесь была. Здесь была. Убийца че-бу-раш-ки. Лунгарик сам видел, Лунгарик сам видел, — слышу я голос Лунгарика-Шкуры.

Вот вишенка-обиженка! Сдал меня каким-то гхаррам. Только зачем им я? Тоже с женщинами напряжёнка?

— Ну и где? — спрашивает приглушённый и вкрадчивый голос, от которого мурашки бегут по спине. — Где пришлая, долгоборррод?