Вольтанутая. От нашего мира - вашему (СИ) - Платонова Вера - Страница 13

Иногда между серебристой травой мелькают красно-коричневые пятна — это низкие кусты с плотными мясистыми листьями, а на них — крошечные прозрачные шарики, похожие на капли стекла. Стоит задеть такой шарик, он тихо лопается и выпускает облачко едва заметной пыльцы, от которой щекочет в носу. И сразу в нос бьёт специфичный запах, похожий на то, как пахло в моей старой школе в начале сентября, после того как там освежили пол эмалевой краской.

Я отпрыгиваю от очередного лопнувшего шарика в сторону, и Баард, хохоча, легонько шлёпает меня по плечу:

— Не бойся, это не вредная пыльца, даже полезная. Прочищает нос.

Но когда под моей ногой раздаётся громкий треск, она восклицает:

— А вот это плохо!

Я начинаю оглядываться по сторонам, но опасность приходит откуда не ждали, с неба: на меня камнем падает здоровенная птица. Спасибо Ша, которая в прыжке сносит птицу и придавливает полуживую лапой к земле. Толик добивает несчастную копьём.

— Что ещё за полулысый аист? — разглядываю я клюв чудища, который выглядит воистину устрашающе: крепкий, с толстым наростом у основания, а на кончике узкий, как игла.

— Удохвост, — поясняет Баард и добавляет. — Нужно быть осторожнее, Настя наступила на гнездо, а поодиночке они не селятся. Колониями по десять — двенадцать особей.

Она разгребает палкой траву у моих ног и обнаруживает ещё одну кладку. Толик находит неподалёку от себя такую же.

Идём дальше, но уже аккуратнее, как по минному полю, след в след, разгребая траву кто чем и внимательно разглядывая. Мёртвого удохвоста Баард прихватывает с собой: в хозяйстве сгодится.

К счастью, участок с пепельной, как я её окрестила, травой, заканчивается. Дальше снова снег вперемешку с грязью и пятачками лилового мха.

— А почему гхарры были без Убулюда? — интересуется Толик.

Так он ведь и не знает, наверное, что я ухлопала главного гхарра!

По мере моего рассказа о неудачном замужестве брови Толика поднимаются всё выше и выше. На некоторое время даже застывают в пиковой точке полёта, но, к счастью, возвращаются на место.

— Реликтовый камень? — уточняет он. — А взглянуть можно?

Баард ощупывает гульку на голове и вынимает оттуда тот самый булыжничек, которым я освобождала гхаррок от гнёта дряхлого и злобного предводителя.

— Ахра мне вернула, — протягивает она камень Толику.

Тот встаёт посреди полянки со хмом и с интересом разглядывает орудие убийства, подбрасывает на ладони, определяя вес, и даже нюхает.

— Попрошу не облизывать, — требует Баард, протягивая раскрытую ладонь. — И вернуть реликт.

Толик нехотя возвращает камешек и становится совсем задумчивым.

— Что это? — тыкаю я его пальцем в бок.

— Ай! — возмущается он. — А где ты такой «реликт» взяла?

Уточняет он у Баард.

— По наследству передали. У бывшего поселения оригин таких много. Сейчас оно под туманом. А чего такого-то? — смотрит она на Толика с опаской.

— Да так, ничего, — съезжает он с темы.

Ну, ну.

Лес сгущается. Ша весело скачет, интересуясь любым шорохом в кустиках. Меня эти шорохи всякий раз доводят до полной контрибуции, ну как выползет зубастый загрызень и голову мне отхватит.

Руки и ноги облепляет мелкая мошкара, ну очень похожая на нашу, только милее. Они выглядят как крошечные золотые звёздочки. И когда их садится много на кожу, чувствуешь себя волшебным эльфом, окутанным золотистой пыльцой. Я дожидаюсь, когда звёздочки облепляют мне руку до плеча, и восхищённо демонстрирую:

— Толик, гляди, волшебная рука! Красиво?

— Ага, — даже не смотрит он, размышляя о чём-то далёком от меня.

— Тьфу! — Баард лупит меня по руке со всей дури, и звёздочки осыпаются в мох.

— Ты чего? — возмущённо ору я. — Такую красоту испортила!

— Это загрызни, глупая! — ругается Баард.

— Что? Загрызни⁈

У меня в долю секунды случается паническая атака, атопический дерматин и аллегория на всё!

Я смотрю на свою руку, которая на глазах отекает и становится пунцовой.

— Больно! Больно! Ёлки-палки, больно-то как! — бегаю я, как свихнувшаяся, по лесу и кричу.

— О-о-ой! — тяжело вздыхает Баард и начинает метаться по лесу, выискивая какие-то корешки. — Терпи! Здесь негде приготовить мазь!

Толик дует мне на руку и машет лопушком.

— Бегом за мной! — командует Баард, и мы всей дурной компанией ломимся через лес.

Я плачу, спотыкаюсь, но бегу. Ша радостно мчится. Удохвост, болтающийся на поясе у Баард, то и дело бьёт её пониже спины. Бедный Толик, похоже, в принципе, не видит своей распухшей физиономией, куда идёт, то и дело натыкается на деревья, но делает вид, что всё в порядке, ещё меня предлагает донести.

— Себя донеси! — взвизгиваю я, тряся рукой.

После забега, кажущегося мне бесконечностью, Баард падает на колени перед огромным раскидистым деревом, до красот которого мне совершенно нет никакого дела. Она разгребает старую траву у его корней и ныряет в круглую нору. Мы следуем за ней.

В кромешной тьме зажигаются голубые чаши, как у гхарров в замке. И мы оказываемся в небольшой землянке, скромно обставленной простой, но необходимой мебелью.

— Какое счастье быть дома! — блаженно выдыхает Баард.

Баард молнией мечется по жилищу, то разжигая очаг, то растирая на большом плоском камне собранные корешки, замешивает все ингредиенты в плошке, уваривает, подсыпая туда ещё какие-то порошки, которые берёт с высоких полок на стенах.

Первым делом она мажет ещё горячей смесью мою руку, пока я воплю от боли.

— Дурацкие загрызни! Лучше б голову мне откусили, чем такие страдания!

— Тише, сапсан! — бурчит она недовольно, накладывая сверху какие-то стебли. — Ни капли терпения! Эк облепили они тебя… Вкусная кровь!

Следом замешивает другое средство для Толика, с ним уже возится дольше, чем со мной. Меня же боль начинает отпускать почти сразу: она волнообразно отступает, даря ощущение прохладного покалывания на коже.

— Настя, держи ему голову, будем нос вправлять! — велит мне топскена.

Ша, развалившаяся было у входа, вскакивает и замирает в напряжении, определяя, насколько хозяину грозит опасность.

— Только не нос, — хнычет бедняга, уложенный на пол.

Я же встаю на колени рядом и ставлю руки ему на виски, как мне показывает топскена.

— Лицо — полбеды, — бормочет Баард, — Ты что, со сломанными рёбрами бегал по лесу? Головой-то сильно, видно, ударился. Хоть бы полслова сказал там, на поляне, я бы тебя пощупала сразу.

— Не надо меня щупать, — пугается Толик ещё больше. — Заживёт.

— Толик, — пытаюсь я его отрезвить. — Это же тебе не шуточки!

— Держи крепко. На счёт «три»! Раз, два…

Хрясь! И следом — душераздирающий вопль, поднявший в воздух всех удохвостов в округе.

— Долгобороды не плачут, — приговаривает Толик, сдерживая слёзы, пока я утешающе поглаживаю его по голове, не в силах помочь чем-либо. — Аяты, кстати, тоже.

— Терпи, терпи, казак, атаманом станешь!

— Чего? — не понимает он наших русских поговорок.

— Это мама мне всегда говорила так, когда было больно, хотя ты итак, считай, атаман.

— Совсем сломался переводчик, ничего не понятно, — сетует Толик. — Видимо, повредился совсем.

— Молчи! — рявкает Баард, заливая ему лицо коричневой плохо пахнущей мазью. — Не то в рот налью целебного средства. А лучше, спи.

— Не хочу, — сопротивляется Толик.

Топскена с силой нажимает двумя пальцами какую-то точку у него на лбу.

— Не спорь с доктором! — ругаю его, поднимаясь на ноги.

— Да не хочу я… — слабо произносит он и вдруг умолкает, повернув голову набок. Затем благостно сопит вправленным носом.

— Хороший долгобород, пусть и без бороды, — константинирует Баард.

— Да, и симпатичный, — вздыхаю я.

— И добрый. А главное, выручать побежал тебя, когда сам еле на ногах держался, — глаза топскены мечтательно смотрят куда-то сквозь Толика. — Наверное, не всё потеряно для нашего мира. Может, и осталось что-то хорошее.