Как они ее делили (СИ) - Рымарь Диана - Страница 17

— Настя, открой!

Господи, как хорошо, что мама на смене в больнице и не услышит этого.

В мою дверь стучит Артур? Арам?

Какая разница, я ни одного из них видеть не хочу.

Хватит с меня Григорянов…

Однако нежданный гость не уходит, хоть и не пытается больше звонить или стучать.

Мы с мамой, как только въехали сюда, повесили над нашей дверью в подъезде камеру, чтобы видеть, кто пришел, ведь глазка-то и нет.

Быстренько открываю приложение, смотрю — это один из Григорянов, да. Кто именно, не видно, поскольку через камеру родимого пятна у виска не разглядишь. Тем более что глаз с той стороны у пришедшего очень основательно подбит.

Но отчего-то я уверена — это Артур.

Вдоволь настучавшись в мою дверь, он теперь сидит прямо на лестнице, с убитым видом смотрит на мою дверь и не двигается.

Лишь бы соседи маме не доложили про его ночные бдения у моей двери. Или она сама в камеру не глянула…

За каким чертом он там сидит?! Мало оторвал кусочков от моей души сегодня?

Глава 19. Мне бы только…

Артур

Следующие несколько дней я будто не живу.

Как последний придурок, хожу вокруг Настиного дома.

Точно волк на охоте, высматриваю, выслеживаю.

Надеюсь…

Вдруг встречу на повороте у дома или на выходе из подъезда. Надо же ей куда-то ходить. В магазин, к подружкам, в универ, наконец.

Оно конечно проще бы было просто взять и зайти к ней. Вот только я так уже сделал раз двадцать. Настя ни разу не открыла.

Как последний долдон, сидел там у нее на лестничной клетке — прямо на ступеньках. Ждал и злился, злился и ждал, да без толку.

Поэтому и стерегу во дворе — чтобы не спугнуть, если решит показать нос на улицу.

Серые обшарпанные стены хрущевской пятиэтажки еще никогда не казались мне такими… Безнадежными! От них прямо веет этим мерзким чувством.

Бабье лето внезапно заканчивается, и солнечный сентябрь сменяется дождливым холодным октябрем. Промозглый ветер пробирает до костей, забирается под куртку, но я продолжаю мерзнуть здесь, переминаясь с ноги на ногу.

Запах мокрого асфальта и выхлопных газов забивает ноздри.

Я не ел сегодня ничего, хотя уже обед. Однако голода не чувствую, только привкус горечи во рту.

Такое ощущение, что Настя уже никогда не появится на улице и никогда не откроет дверь. Словно ее и нет тут.

А мне бы только…

Увидеть ее, поговорить.

Я задыхаюсь этой безысходностью, аж зло берет.

Неужели ей так нормально? Сидеть там и…

Лучше бы она вышла да наорала на меня, обматерила, леща дала, в конце концов. Хоть как-то выразила эмоции и дала бы мне повод выплеснуть мои. Чем вот так — молчком.

Я в курсе, что эпично облажался.

В голове снова и снова прокручиваются картины той ночи. Ее испуганные глаза. Ее дрожащие губы. То, как я грубо загнул ее в вип-кабинке. Словно пытаясь доказать что-то себе, ей, брату, черт знает кому еще.

Как будто это был не я, а какой-то другой человек — жестокий, равнодушный.

Меня тошнит от воспоминаний о том, как я оставил ее там одну — растерянную, дрожащую, с размазанной тушью и блеском для губ. Просто застегнул джинсы и ушел, бросив на прощание гадость. Что со мной произошло? Когда я превратился в такого мудака?

Неужели мне так обязательно нужно было ставить ее на место таким жестким способом? Показывать, что она никто для меня, просто способ насолить брату? Ведь все совсем не так.

Настя — жизнь моя! А я все так талантливо испортил.

Ее лицо, когда она поняла, что происходит… Господи, это был ее первый раз. А я обошелся с ней, как с дешевой шлюхой. Даже хуже.

Я прячусь за углом, когда замечаю Арама. Он тоже приходит сюда. Каждый раз уходит ни с чем. У него на лице такая тревога, что меня словно ножом режет. Мой брат действительно любит ее.

А я… Что я?

Ревновал? Хотел доказать, что могу заполучить Настю влет? И не важно, что она предпочла брата.

Желудок скручивается узлом. Внутри все горит от стыда и отвращения к самому себе.

В университете я стараюсь вести себя как ни в чем не бывало. Как и раньше, хожу везде с Арамом, хотя вижу — он замечает во мне перемены. Чувствует, что что-то не так, но пока не понимает, что именно.

На седьмой день этой адской пытки я прихожу к дому Насти, полный решимости во что бы то ни стало поговорить с ней.

Ветер, дождь, ее равнодушие. Меня ничто не удержит.

Если понадобится, часами буду в дверь стучать.

Однако в этот раз, стоит мне пробраться в подъезд, подойти к нужной квартире и нажать на звонок, как дверь почти сразу открывается.

Мое сердце натурально подпрыгивает к горлу, ладони мгновенно потеют. Я застываю на месте в ожидании.

Однако…

На пороге не Настя, а ее мать, Анжела Новикова. Клыкастая голубоглазая фурия, даром что врач-кардиолог.

Ее холодный взгляд будто пробивает меня насквозь.

— Что тебе надо, Григорян? — Голос звенит от напряжения. — Шляешься тут который день. Думаешь, я не вижу? Я вам с братом еще три года назад сказала — пошли вон от моей дочери!

Я хмурю брови и морщусь от ее крика, но никуда не ухожу.

Стою на своем:

— Мне нужно поговорить с Настей.

Очень стараюсь, чтобы голос звучал уверенно, но выходит жалко.

— Насте не до тебя, — отрезает Новикова. — Она занята важными делами, и у нее нет времени на разговоры.

От ее ответа мне хочется биться головой об стену.

— Пожалуйста, это важно, — прошу сдавленным голосом.

— Важно? — Она смеется, и этот смех похож на звон битого стекла. — А что конкретно важно? Что тебе нужно от моей дочки? По пунктам, пожалуйста.

— Я… — выдавливаю один-единственный звук и затыкаюсь, сообразив — что бы я сейчас ни сказал, все будет воспринято в штыки.

— Еще всякие тут ошиваться будут. — Она сверлит меня взглядом. — Держись от нее подальше! А то начнет якшаться с такими, как ты, и пойдет по наклонной. Только беременности мне от идиотки-дочки не хватало…

Эти слова бьют под дых.

Коробит меня то, как она говорит о Насте.

Дверь захлопывается перед моим носом. Я стою, оглушенный, не в силах сдвинуться с места. В ушах звенит. Во рту пересохло так, что невозможно сглотнуть.

Но я не ухожу, вообще не двигаюсь с места.

Еще несколько бесконечно долгих минут стою там, жду.

Чего?

Милости, блин! Что Настя все же сжалится, явит свой лучезарный лик и изволит со мной поговорить. Или что матери ее станет совестно за свой истеричный ор.

Я бы понял этот ор, расскажи ей Настя обо всем, но по разговору видно — не рассказала.

Естественно, ни одна из них не выходит.

Ухожу как оплеванный.

***

На следующий день мы с Арамом даже в универ едем порознь — я раньше, он к следующей паре. Сталкиваемся в коридоре, будто чужие люди. Он выглядит осунувшимся, под глазами темные круги. Я хочу проскочить мимо, потому что сегодня как никогда мне с ним стремно общаться.

Но он хватает меня за рукав.

— Нам надо поговорить. — Его голос звучит непривычно холодно.

— Потом, ладно? У меня пара сейчас, — вру я, избегая его взгляда.

— Подождет твоя пара.

И тут мы оба замираем.

В конце коридора появляется Настя. Она выглядит как тень самой себя — бледная, немного похудевшая и взгляд странный. Затравленный, что ли? Светлые волосы собраны в небрежный пучок.

Мы с братом, как два дебила, стоим на месте и пялимся на нее во все глаза.

А потом…

Арам срывается с места и идет к ней. Я следую за ним, не в силах оторвать взгляд от ее лица.

Настя поворачивает голову и видит нас. В ее глазах вспыхивает неприкрытый страх. Она разворачивается и практически бежит в противоположную сторону, роняя тетрадь.

— Настя! — кричит Арам, бросаясь за ней.