Чуждая ласка - Аморская Ника - Страница 4

Его колено резко и грубо упёрлось мне между ног, прижимая к стене. Я вскрикнула от неожиданной боли и унижения, но он одной рукой легко, почти небрежно зажал мне рот. Его пальцы пахли дегтем и железом.

– Все они этого ждут, – он наклонился к самому уху, и его шёпот обжигал, как кипяток. – Надсмотрщик… все эти шакалы у костра… Они ставят на то, сколько ты продержишься. Или на то, как быстро я тебя разорву.

Его свободная рука скользнула по моему боку, грубая, как наждак. Я зажмурилась, пытаясь убежать в себя, но его прикосновение было слишком реальным, слишком оскверняющим. Он рванул мои панталоны, и тонкая ткань с треском разорвалась у самого пояса. Она сползла с одного бедра и безжизненно повисла, едва прикрывая меня. Воздух в бане был обжигающе-горячим, но струйка пота, скатившаяся по моей обнажённой коже, показалась мне ледяной. Слезы ручьём текли по лицу, смешиваясь с паром.

И я почувствовала его. Сквозь туман ужаса и отвращения до меня дошёл жар и твёрдая, неумолимая плотность его возбуждения, прижавшегося к моему бедру. Это было самое устрашающее. Самое оскверняющее ощущение за всю мою жизнь. Это было физическое доказательство его власти, его животного торжества над моим беспомощным телом. От этого осознания меня затрясло с новой силой, в горле встал ком тошноты. Это был конец. Это было то, чего я боялась больше всего.

– Молчи, – прошипел он, и его голос дрогнул. Я не могла не чувствовать, как чудовищно напряжено его тело. Мужчина будто сдерживал разъяренного зверя, готового сорваться с цепи. Он прижалось ко мне всей тяжестью, лишая воздуха, воли, надежды. Я чувствовала каждый его мускул, каждую ссадину на его коже, и этот жёсткий, пульсирующий узел плоти, который был частью его и частью моего кошмара.

Это длилось вечность. Вечность унижения, отчаяния и животного страха.

Вдруг… он замер. Его дыхание, ранее тяжёлое и властное, сбилось. Он оттолкнулся от меня так резко, словно его ошпарили кипятком. Я, вся дрожа, сползла по стене, инстинктивно подтянув к себе порванные панталоны, пытаясь хоть как-то прикрыться. Я не в силах была стоять.

Он повернулся ко мне спиной, могучие плечи напряжены, кулаки сжаты. Он тяжело дышал. Я видела, как напряжена его спина.

– Нет… – это был не шёпот, а стон, вырвавшийся из самой глубины души. – Нет. Это слишком просто. Слишком… обыденно для такой, как ты.

Он развернулся.

– Для тебя, – сквозь удушливый пар его слова долетали колючими обломками льда, – у меня припасено кое-что другое. Поизвращённее. Настоящее наказание. Жди здесь.

Он отступил на шаг. Его взгляд упал на собственную руку. Син медленно, с каменным лицом, потер указательный палец большим, словно стирая с него липкую, невидимую грязь, которая жгла ему кожу. Только закончив этот странный, почти ритуальный жест, он резко развернулся и направился к дальней, самой тёмной стене бани. Он провёл рукой по брёвнам, нашёл невидимую глазу зацепку и с глухим стуком сдвинул одно из них в сторону. За стеной зияла чёрная, беззвёздная пустота.

Он бросил на меня последний взгляд – долгий, тяжёлый, полный какого-то невысказанного предупреждения. И исчез в проломе. Бревно с тихим скрипом встало на место.

Я осталась на коленях на грязном полу, в разорванной одежде. Попыталась обмотать ткань вокруг резинки. Пальцы не слушались, завязывали не узлы, а какие-то жалкие петельки. Делала я это медленно, тупо, словно трогала чужую, незнакомую тряпку. Только закончив, заметила, что зубы стучат, а в горле стоит ком. Его слова эхом отдавались в сознании: «кое-что поизвращённее». Что могло быть хуже? Что могло быть страшнее того, через что я только что прошла?

Но тут сквозь шок, сквозь страх и отвращение, во мне поднялось одно-единственное воспоминание. То самое, когда его шершавая рука, с невероятной нежностью, коснулась моих остриженных волос. В этом жесте не было ни похоти, ни злобы. Только бесконечная печаль.

Этот контраст сводил с ума. Монстр, который едва не изнасиловал меня, и человек, который пожалел в самый тёмный час. Кому верить? Своим глазам, видевшим ярость, или своей памяти, хранившей милосердие? Сердцу или разуму?

Собрав последние силы, я поднялась. Подошла к стене. Прикоснулась к тому месту, где исчез он. И, повинуясь инстинкту, более сильному, чем любой страх, отодвинула бревно. Из темноты потянуло запахом хвои и свободой.

Что ждало меня здесь? Возвращение на галеру, где я – «поощрение»? Или месть надсмотрщиков за сбежавшего каторжника? Он был монстром. Но он был единственным, кто прикоснулся к моей душе в этом аду. Доверие к нему было безумием. Но остаться – было смертью.

Я вдохнула полной грудью и, не дав себе передумать, протиснулась в чёрный пролом, на волю и в неизвестность, по следам того, кто обещал мне «кое-что поизвращённее».

Глава 2 Побег

Син

Лес поглотил меня с первого же шага. Воздух, прохладный и хвойный, обжигал лёгкие. Под босыми ногами хрустели иголки и острые камни, а с ветвей столетних сосен сыпались желтые хвоинки. Хлёсткие ветки по коже – всё это было сладкой болью свободы. Я бежал, не оглядываясь, вгрызаясь в темноту, как зверь в свою нору.

“Напугал достаточно,” – мысль билась в такт бегу. Этот устроенный мной спектакль с попыткой принуждения вызывал во рту вкус желчи. Но это был единственный способ. Если бы я просто исчез, её бы забили до смерти за мой побег. А так… испуганная, плачущая, но живая. Надсмотрщики решат, что я её бросил, посчитают жертвой. Сломленной, но не виноватой.

Память сама потянулась к тому моменту в трюме. К её коротким, колючим волосам под моими пальцами. Я не просто гладил – я “читал”. Кончики пальцев, коснувшиеся её щетины обожгло вспышкой. Внутренним зрением, своим проклятым даром, я увидел не серую паутину, как у всех. У неё была нить-молния ослепительная и яркая. Она искажена, спутанна в тугой узел, но не порвана. Она и не прервётся просто так. Эта судьба будет тянуть её. Девушка будет оказываться в нужном месте в нужное время. Её нить крепка. А значит, сейчас она не умрёт. А вот тащить малышку сейчас через этот чёртов лес, голодную, босую, без одежды? Это верная смерть для нас обоих. Мне бы самому выбраться.

Но я вернусь... Обязательно вернусь.

План давно выстроен. Еще раз продумал: добраться до своих старых друзей. Найти доказательства предательства Малакия. Вернуть своё имя. И тогда, с солдатами за спиной, я вырву её из этой пасти. Это был единственный разумный путь. Жестокий, но верный.

Я уже почти убедил себя, что поступил правильно. Как вдруг услышал за спиной тихий, предательский шорох хвои. Обернулся.

И увидел ее.

Она стояла в десяти шагах, прижимая руки к груди. Порванные панталоны висели на бедрах. Бледная, тяжело дышащая, с огромными глазами полными ужаса.

Внутри всё рухнуло. Весь мой чёткий, холодный план рассыпался в прах.

Чёрт возьми! Всё было просчитано! Я должен был идти один! Она должна была остаться! Она должна была бояться меня!

Я не выдержал. Горькое, яростное ругательство сорвалось с моих губ, эхом разнесясь по ночному лесу. Не на неё. На свою собственную глупость, на её невероятный отчаянный рывок за мной. Она всё испортила. Теперь мы оба были мертвецами.

Элиана.

Его рык прокатился по лесу, злой и безнадёжный. Я застыла на месте, ожидая, что он бросится на меня, выместит свою ярость. Вместо этого он лишь сжал кулаки, резко развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал прочь. Но уже медленнее.

Мы шли. Я не знала куда. Босые ноги впивались в колючий ковёр из хвои и шишек, ветки хлестали по рукам и лицу. Идти было тепло, но скоро пар стал вырываться изо рта с дыханием. С каждой минутой становилось темнее. Он шёл впереди, тёмный силуэт казался единственной твёрдой точкой в этом колышущемся море сумерек. Он не оглядывался. А я думала, что, возможно, он заведёт меня в самую чащу и там прикончит. Но это будет лучше, чем вернуться на галеру.