Реинкарнация архимага 5 (СИ) - Богдашов Сергей Александрович - Страница 22

Так-то мы привыкли, что из-под Купола вырываются агрессивные тварюшки — мутанты, а не меланхоличные коровы — переростки. Это знак? Или дело в их происхождении? В том, что они привыкли к людям и никогда не были дикими.

Или, возможно, дело было в самом Куполе. Вернее, в том, что внутри него. Может быть, Аномалия, получив от нас образцы культурных растений, семян, сложных артефактов, начала экспериментировать не только с неорганической материей? Не просто «обрабатывать» и «возвращать», а создавать нечто новое, используя попавший внутрь биологический материал?

Мысль была одновременно захватывающей и пугающей. Если Аномалия способна воспринимать и воспроизводить — пусть и в искажённом виде — формы земной жизни, то границы нашего «обмена» расширялись до невообразимых пределов. Мы могли получить не просто кристаллы или ткань. Мы могли получать новых животных. Новые растения. Или нечто промежуточное.

Мне срочно нужно было обсудить это с профессором. Но он был в Петровском, в самой гуще посевной. Я решил дождаться вечера и направился в лабораторию — ту самую, не в центральной усадьбе, где он оставил часть оборудования и свои записи, а у отставного полковника. А пока что приказал Василькову: если из-под Купола выйдет что-то неагрессивное и непривычное — не убивать без крайней нужды. Попытаться отогнать обратно или изолировать. Нам нужны образцы. Живые.

Вечером, когда сумерки сгустились, я подошёл к лаборатории. В прихожей, к своему удивлению, я столкнулся с Карташёвым. Отставной полковник сидел в кресле перед дверью, нервно теребя усы.

— Барон, — отрывисто кивнул он. — Я к профессору. По делу. Чрезвычайно важному!

— Профессора нет, он в Петровском. Что случилось?

Карташёв помялся, оглянулся по сторонам и понизил голос.

— У нас на форпосте… с прибором что-то. Тот, что вы после прошлого обмена привезли. Осколок с искрой.

Моё внимание обострилось.

— Что с ним?

— Он… ожил. Или как это сказать. Искорка внутри начала пульсировать быстрее. И не просто так. Сначала — ритмично, как сердце. А сегодня… стала выдавать какие-то вспышки. Короткие и длинные. Как будто… — он замялся, — Как будто азбукой Морзе. Только я этой азбуки не знаю.

Ну, так-то эту азбуку Морзе уже лет сорок, как изобрели и в телеграфном общении пользуют.

Ледяная волна пробежала по коже. Осколок был «ответом» на мой вопрос о возможности использования артефактов бездарными. Он был не просто индикатором. Он был передатчиком. Или приёмником.

— Показывайте, — коротко сказал я.

Мы молча добрались до форпоста. В казарме, в отдельной комнатке, которую Карташёв использовал как свой кабинет, на столе под стеклянным колпаком лежал тот самый прозрачный осколок. Внутри него изумрудная искорка действительно пульсировала, вспыхивая с чёткой периодичностью: три коротких вспышки, пауза, одна длинная, снова пауза, две коротких… Схемы повторялись, но не были хаотичными. Это был какой-то код.

Я сел за стол, достал бумагу и карандаш. Начал записывать: точка, точка, точка, тире… Получалась последовательность. Она не была знакомой мне азбукой Морзе — по крайней мере, для русских или латинских букв. Но ритм был нарочитым, искусственным. Это было сообщение.

— Когда это началось? — спросил я, не отрывая глаз от пульсирующего света.

— Сегодня утром. Сразу после того, как те коровы вышли. Я подумал, может, совпадение…

— Не совпадение, — пробормотал я. — Это отклик. Они увидели, что мы не убили тех тварей сразу. Или… они сами их выпустили, как пробный шар. А теперь дают знать, что видят нашу реакцию. Или хотят установить связь.

Я смотрел на записанные точки и тире. Нужен был ключ. Простой бинарный код? Или что-то сложнее, связанное с энергетическими паттернами? Мне нужен был Энгельгардт с его аналитическим умом. Или…

Или нужно было попробовать ответить тем же.

— Полковник, распорядитесь чтобы принесли мои седельные сумки, — там у меня один из тех дисков. Тяжёлых, тусклых.

Сумки принесли и я нашёл там диск. Я взял его в одну руку, а другой прикоснулся к осколку, сняв колпак. Энергия диска тут же отозвалась слабым гулом. Искорка в осколке вспыхнула ярче и замерла, будто ожидая.

Я медленно, кончиком пальца, коснулся поверхности диска, пытаясь передать не мысль, а простой образ. Ритм. Точка-точка-точка. Пауза. Точка-тире-точка. Пауза.

Ничего. Осколок молчал.

Тогда я попробовал иначе. Закрыв глаза, я представил не код, а картинку. Трёх коров. И рядом — знак вопроса.

Искра в осколке вдруг погасла, а потом вспыхнула одним долгим, ровным светом. Потом снова погасла. И снова замерцала, но уже другим кодом: долгий-долгий-короткий.

Это было не объяснение. Это было подтверждение. «Да, мы. Да, связаны». Или что-то в этом роде.

Я отстранился, чувствуя, как от напряжения болит голова. Контакт был. Прямой, почти интерактивный. Но «язык» оставался тарабарским. Мы обменивались символами, не зная языка и грамматики.

— Полковник, — сказал я, обернувшись к Карташёву. — Этот осколок и диск отныне — объекты строжайшей секретности. Никому о них. Ни слова. Вы будете вести журнал наблюдений. Записывайте все изменения в пульсации. Все коды. И если искорка начнёт реагировать на что-то ещё — на приближение людей, на время суток, на погоду — отмечайте и немедленно докладывайте мне.

— Понял, — твёрдо сказал Карташёв. В его глазах горел не страх, а азарт старого солдата, получившего сверхсекретное задание. — Будет как шифрограмма на передовой. Не извольте беспокоится!

Возвращаясь в свою усадьбу, я думал о том, что Кольцо вокруг Купола теперь было нужно не только для защиты от внешних интересантов. Оно защищало и сам процесс этого тихого, медленного диалога. Диалога, который с каждым днём становился всё сложнее. Сначала — обмен товарами. Потом — обмен идеями, зашифрованными в материи. Теперь — попытка прямого общения через код.

Аномалия не просто торговала. Она училась. И учила нас. Медленно, осторожно, как дикое, но умное животное, которое начинает узнавать в человеке не врага, а… партнёра по странной игре.

И в этой игре наши сельскохозяйственные артефакты, наша «скучная» слава, были не просто ширмой. Они были фундаментом. Прочным, земным, понятным всему миру основанием, на которое мы могли опереться, строя нечто несравненно более высокое и опасное. И первые флегматичные, а не агрессивные «коровы-переростки» были тому подтверждением. Мост между мирами начинался не с великих открытий, а с корма для скотины и урожая пшеницы. И, возможно, это был самый мудрый путь из всех возможных.

А язык… Пожалуй, это одно из главных достижений человечества.

Он стал тем уникальным инструментом, который позволил людям не просто общаться, но и передавать знания, культуру, опыт из поколения в поколение. Благодаря языку мы можем делиться мыслями, чувствами, переживаниями, создавать произведения искусства и научные открытия.

Без языка невозможно себе представить развитие цивилизации. Именно он позволил человечеству выйти за пределы простого выживания, создав сложные социальные структуры, государства, правовые системы. Язык стал основой для формирования мышления, позволив нам анализировать, рассуждать, творить.

Каждый язык — это не просто набор слов и правил, это целая вселенная культуры, истории и мировоззрения народа. Он хранит в себе мудрость веков, отражает особенности национального характера и менталитета. Изучая языки, мы открываем для себя новые горизонты понимания мира и самих себя, но и достижения чужой культуры. Громадное поле для расширения мозгов!

— И что, они предлагают мне изучить язык их мира? — задал я сам себе вопрос, на который никто другой не ответит.

Хочу ли я научиться общению с Зоной? Смешной вопрос — конечно да!

С таким достижением фамилия Энгельгардта войдёт в Историю почище, чем Колумба! Он всего лишь материк открыл, а тут — целые миры!