Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 9

— Братья казаки! — голос Максима перекрыл шепотки. — Конечно, сотня не может быть без головы. Нам нужен сотник. Человек, за которым вы в огонь пойдёте, и который вас из этого огня вытащит. И я такого человека вижу.

Он сделал паузу, театральную, долгую.

— Захар! Выйди в Круг!

Площадь охнула.

Это был шок. Настоящий культурный шок для людей XVII века. Калека? В командиры? Да где ж это видано? Ему бы у печи кости греть, а не рать водить. Да?

Или нет?

Толпа расступилась, образуя коридор.

Захар шёл медленно. Он был отчасти бледен, лицо осунулось после турецкой мясорубки, траура и интенсивного строительства, под глазами залегли черные круги. Но спину он держал прямо, словно лом проглотил.

Он вышел в центр и остановился.

На солнце зловеще блеснул его протез.

То самое творение Ерофея и моего инженерного гения. Кожаная гильза, стянутая ремнями, и стальной, хищно изогнутый крюк на конце. На металле, если приглядеться, всё ещё можно было угадать глубокие царапины и сколы — следы эпической бойни за честь острога.

Он стоял и молчал. Его взгляд был устремлён поверх голов, куда-то в пустоту. Он был крайне смущён неожиданным поворотом, повышенным вниманием к своей персоне. Он привык, что, кроме близких друзей, на него смотрят как на неполноценного. Или как на чудовище.

— Однорукого в сотники? — выкрикнул кто-то из задних рядов, прячась за спинами. Голос был визгливым, полным негодования. — Смеётесь, что ли? Как он поводья держать будет? Как казаков в бой вести?

— Не по чести это! — поддержал другой. — Калека должен дома сидеть, щи хлебать! Острожными делами по хозяйству заниматься.

— А коли турок опять придёт? Кто командовать станет? Железяка эта?

Ропот усиливался. Консервативная партия, возглавляемая в душе каждым вторым казаком, привыкшим к традиции, скрепам, поднимала голову. Они боялись. Боялись перемен и нестандартного мышления, боялись доверить свои жизни тому, кто сам, по их мнению, был «порченым». Безусловно, никто из моего бывшего десятка, а также из десятков Остапа и Митяя недовольства не выкрикивал.

Захар стиснул зубы. Он не оправдывался. Он просто стоял и слушал, как его смешивают с грязью.

Я понял: сейчас или никогда. Если не вмешаться, они его сожрут. Затопчут морально, и мы потеряем лучшего из возможных командиров.

Я направился вперёд, вставая рядом с Захаром. Плечом к плечу.

Затем поднял руку, не прося тишины, а властно её забирая. Пернач за моим поясом — наглядный аргумент моего высокого статуса — сверкнул на солнце.

— А ну тихо! — рявкнул я. Голос прозвучал хрипло, страшно, как скрежет камней.

Шум стих, но напряжение осталось. Множество глаз смотрели на меня: ну, давай, есаул, расскажи нам сказку.

— Вы говорите — калека? — я обвёл строй тяжёлым взглядом, находя тех, кто кричал громче всех. — Вы говорите — руки нет?

Я резко повернулся к Захару и схватил его за правое предплечье, поднимая протез вверх, демонстрируя всем страшный крюк.

— Смотрите сюда! Внимательно смотрите!

Я отпустил его руку и повернулся к толпе.

— Этот человек потерял руку, защищая вас! И он мог бы сгинуть. Мог бы спиться, мог бы пойти побираться, как многие делают. Имел полное право лечь и сдохнуть от жалости к себе!

Я направился к переднему ряду, медленно проходя вдоль строя, жестикулируя руками, вглядываясь в лица.

— Но вместо этого он сжал зубы. Он прошёл через боль и ад тренировок, когда вы, здоровые и двурукие, спали или в носу ковыряли! Он научился сражаться заново!

Мой голос звенел над плацем, отражаясь от глиняных стен.

— Осадной ночью… — я понизил тон, делая его вкрадчивым, проникающим под кожу. — Осадной ночью я видел его в деле. И многие из вас видели. Пока иные «полноценные», такие, как Григорий, жались по углам и молились, Захар стоял в проломе. Бок о бок с боевыми братьями. И он стоил в битве двоих!

Я указал на крюк.

— Этой железкой он вспарывал животы янычарам, которые лезли на нас стеной! Он держал фланг! Он не просил пощады и не искал укрытия. Он взял на себя больше, чем любой из вас с двумя руками!

По рядам пробежал кислый шёпот. Те, кто сражался рядом с Захаром, закивали. В их глазах зажглось узнавание. Они помнили тот ужас, который наводил «однорукий демон» на турок.

— Вы боитесь, что он не удержит поводья? — я усмехнулся зло и презрительно. — Он зубами их удержит, если надо будет! Но он не упустит победу. А вы, пустословы…

Я выдержал паузу, глядя прямо в глаза Лавру, который стоял, насупившись.

— Если кто-то имеет сомнение… Если кто-то считает, что калека не может командовать воинами… Пусть выйдет сюда! Прямо сейчас! И скажет это ему в лицо!

Я отступил назад, оставляя Захара одного перед строем.

— Ну⁈ Кто смелый? Выходи! Поборись с ним! Докажи, что ты лучше!

Тишина стала мёртвой…

Никто не вышел. Никто не дёрнулся. Да и у всех ещё в памяти была свежа драка Захара с Григорием, где последний умывался кровью и выплёвывал зубы.

Здесь дело было не только в уважении. Дело было действительно и в страхе. Животном, первобытном страхе. Они смотрели на неподвижную фигуру Захара, на его бледное лицо маньяка и на этот жуткий крюк, и понимали: выйти против него — значит подписать себе приговор. В честном бою он порвёт любого. Потому что в нём больше нет жалости, есть только функционал убийства.

Они боялись его. И именно поэтому он должен был стать их командиром. Вождя должны бояться чуть больше, чем врага.

— Любо… — тихо, неуверенно произнёс кто-то из «лысого десятка».

— Любо! — поддержал Бугай своим грохочущим басом, который работал как команда «равняйсь».

— Любо! Любо! — понеслось по рядам.

Это не было то радостное, праздничное «Любо!», которым приветствовали Максима. Это было глухое, угрюмое согласие. Признание силы. Признание права сильного вести стаю.

Максим Трофимович кивнул, довольный исходом, и подошёл к Захару.

— Круг решил, — веско сказал атаман. — Быть тебе, Захар, сотником. Принимай людей. Держи их в кулаке. Хоть в живом, хоть в железном — главное, чтоб крепко.

Захар стоял, не шелохнувшись. На его лице не дрогнул ни один мускул. Каменная маска. Терминатор, получивший новый протокол.

Он коротко кивнул атаману, принимая назначение. Сухо, по-военному.

Но я стоял рядом. Я знал его лучше других. И я видел.

Я видел, как мелко, предательски задрожал его подбородок. Совсем чуть-чуть. Как дёрнулся уголок губы. В его глазах, в этой ледяной пустоте, вдруг плеснуло что-то горячее, человеческое.

Для этого человека, которого мир списал в утиль, которого называли обрубком и калекой, это признание стоило больше, чем все трофеи мира. Больше, чем жизнь. Ему вернули достоинство. Ему вернули смысл.

— Служу… — прохрипел он, сглотнув ком в горле, и голос его на секунду сорвался, прежде чем он взял себя в руки. — Служу!

Дела нужно было решать быстро, пока железо ещё горячо. Мой десяток, мои «лысые», слаженный механизм, который я собирал по винтикам, остался без прямого начальника.

— А теперь, православные, — я снова взял слово, — мой десяток, «лысые», без командира. По обычаю десятника мог бы поставить сотник Захар самолично. Но раз уж мы на Кругу, кого над ними выберем? Думаю, Захар выбор честных людей примет.

Интриги не было. Вопрос я задал для порядка. И о том, что Захар примет выбор, сказал с лёгкой улыбкой — я уже знал, кого ему придётся принять десятником: своего близкого боевого брата.

— Бугая! — рявкнул строй «лысых» в унисон, даже не сговариваясь.

— Бугая! — поддержали остальные.

Бугай, огромный, похожий на ожившую гору после камнепада, стоял, смущённо комкая в лапищах шапку. Его лицо расплылось в широкой, детской улыбке, от которой, правда, лопнула потрескавшаяся губа, и пошла кровь.

— Ну, раз народ просит… — прогудел он. — Я что? Я не против. Я за своих порву.

Это было единогласно. Люди всегда голосуют за танка. За стену, за которой можно спрятаться. Бугай был олицетворением надёжности. Простой, как удар оглоблей, и такой же неотвратимый.