Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 10

— Решено! — поставил точку Максим Трофимович. — Бугай — десятник.

Тогда же нами, старшими командирами, поразмыслив, было решено назначить Бугая по совместительству и заместителем сотника Захара, не выделяя отдельного человека на эту должность в силу текущей малочисленности острога после осады. Был выбран и десятник на место Остапа — им стал молодой, жилистый, лихой и бывалый казак из их десятка, знакомый с понятием чести, доблести и лидерства, по имени Пётр. Или Петруха, как его все называли. В бытность Остапа десятником он был его правой рукой.

На время, пока Митяй лежал в лекарне после тяжёлого ранения, его обязанности по-прежнему исполнял грузный, опытный казак средних лет из его десятка по имени Василий. В остроге его звали Вася «Пузо».

Теперь строевой и хозяйственный состав был почти полностью сформирован, и хаос начинал приобретать очертания порядка. Почти полностью сформирован, кроме одного…

Кроме человека, без которого весь этот порядок в любой день мог обернуться братской могилой.

Я тянул с этим решением до последнего. Не потому что не знал, что делать. А, наоборот, потому что знал слишком хорошо…

И если честно — мне совсем не хотелось сейчас смотреть этому бойцу в глаза. Я уже заранее видел в них тот самый мертвецкий страх и немой шок — как в финале первой части «Пилы», у Адама, когда он понял, что «труп» в комнате не такой уж и мёртвый… и на фоне играла та самая тревожная тема Hello Zepp, после которой уже никто не остаётся прежним…

Итак, круг начал расходиться, люди потянулись к котлам и к стройке, по иным обязанностям, но я знал, что остался ещё один нерешённый кадровый вопрос. Самый деликатный и фундаментально значимый для острога.

Я поймал Прохора за рукав грязного зипуна, когда он уже собирался уходить обратно в свой «лазарет».

— Стой, старший, — сказал я, улыбаясь одними глазами.

Прохор дёрнулся, испуганно глядя на меня. После бессонных ночей с ранеными он всё был тревожный, на взводе.

— Какой я старший, Семён? Я так… присмотреть, перевязать… Меня ж обратно к лошадям надо бы, там…

— Отставить лошадей, там отныне будет салажонок Яшка — я положил руку ему на плечо. — Батя-атаман добро дал. Быть тебе старшим в лекарской избе.

Прохор побледнел. Глаза его округлились. Для него, простого коновала, привыкшего править колики у меринов да вывихи у жеребцов и лишь недавно взявшегося, с моей подачи, лечить людей, это прозвучало не как честь, а как пугающая тяжкая ноша.

— Да ты что, Семён⁈ — зашептал он панически. — Я ж не настоящий лекарь! Я ж коновал! Я ж грамоте толком не учен! Меня ты всегда направлял по шагам. Самостоятельно лечить людей — это ж ответственность какая! А ну как помрёт кто не так? Меня ж батогами…

— Никто тебя батогами не тронет, пока ты делаешь то, чему я тебя учил и продолжаю учить, — жёстко перебил я.

Я начал загибать пальцы, формулируя должностную инструкцию прямо на ходу, переводя сложные медицинские протоколы на язык XVII века.

— Первое: лечение раненых. Всё как и раньше. Шить, резать, промывать, мазать. У тебя рука лёгкая, я видел. Лучше, чем у иных столичных докторов. Наверное. Хах.

— Второе: контроль лекарств. Все травы, мази, спирт, чистые лоскуты — всё под твою роспись. Чтоб ни одна былинка не пропала. Мне список необходимого дашь — я обеспечу снабжение.

— Третье и самое главное: чистота. — Я навис над ним, глядя в глаза. — Ты теперь главный по чистоте. Надзор за вываркой воды по острогу — чтоб сырую никто не пил. Проверка нужников — чтоб золой засыпали. Руки мыть заставлять всех, от малого до старого. Особенно — после нужника и перед едой. Увидишь грязного у раненого — гони в шею, хоть самого атамана. Моим именем.

Прохор слушал, и его лицо вытягивалось всё больше. Он явно представлял, как он гонит в шею атамана Максима, и ему становилось дурно.

— Семён… — жалобно протянул он. — Я ж не воевода… Я ж не смогу… Это ж…

Я снова хлопнул его по плечу, но теперь мягче. Ободряюще.

— Был коновал. Стал лекарь. Главный лекарь острога. Привыкай, брат. Титулы — это пыль. Главное — дело.

Я наклонился к его уху.

— Ты за одну ночь сделал больше, чем иной немец за год в своей немецкой учёной школе. Ты полсотни мужиков с того света за штаны удержал. Так что не прибедняйся. Справишься. А я помогу. Если кто умничать начнёт — зови меня или Бугая. Мы быстро объясним пользу гигиены.

Прохор шмыгнул носом, посмотрел на свои руки — чистые, выскобленные до красноты, — и в его взгляде появилась искра. Искра гордости. Он вдруг расправил плечи. Чуть-чуть, но расправил.

— Ну… коли так… — пробормотал он уже спокойнее. — Воду кипятить, нагоняи раздавать — это мы можем. Это понятно.

— Вот и добро. Иди, работай.

Вечер опускался на острог мягким, сиреневым покрывалом. Основные дела были сделаны, стройка затихла, караулы расставлены. Оставалось одно. Личное.

Я зашёл в лазарет.

Воздух здесь по-прежнему пах уксусом и травами, но стонов стало меньше — многим полегчало, или они просто заснули от бессилия.

Прохор, уже вступивший в должность начальника, суетился у стола, перебирая какие-то склянки с видом алхимика.

— Готова? — спросил я тихо.

— Готова, — кивнул он. — Поспала, поела бульону. Слабая ещё, но переезд выдержит. Только аккуратно, Семён. Не тряси.

Мы подошли к углу, где лежала Белла.

Она не спала. Лежала, глядя в потолок, но, услышав мои шаги, повернула голову. На бледном лице появилась тень улыбки.

— Пришёл-таки? — прошептала она.

— А куда ж я денусь? — я наклонился, подхватывая её на руки вместе с одеялом. — У нас переезд. В моё скромное жилище.

Она была лёгкой. Пугающе лёгкой. Словно из неё вместе с кровью ушла часть плотности, оставив только дух.

Я нёс её через плац, стараясь шагать плавно, чтобы не причинить боль. Казаки у костров провожали нас взглядами. Никто не улюлюкал, никто не отпускал скабрезных шуточек. Они видели, как эта женщина вела себя под огнём. Теперь она была не просто цыганкой, а боевым товарищем. Неприкосновенным лицом. Женщиной есаула.

Моя комната в лекарской избе (теперь уже просто комната есаула) преобразилась. Я заранее приказал вымести оттуда всю пыль, поставить бадью с водой и притащить свежей соломы для тюфяка. На столе горела сальная свеча, отбрасывая тёплые блики на стены.

Я осторожно опустил Беллу на постель. Она выдохнула, прикрыв глаза. Перемещение далось ей нелегко, на лбу выступила испарина.

— Ну вот, — сказал я, укрывая её одеялом. — Теперь ты под моим личным присмотром. Моя лучшая забота для тебя.

Она открыла глаза. В неверном свете свечи они казались бездонными.

— Ты теперь большой человек, Семён… — тихо сказала она. — Есаул. Второй человек после атамана. А возишься со мной… с маркитанткой…

— Молчи, — я присел на край лежанки и убрал прядь волос с её лба. — Для меня ты не маркитантка. Ты та, кто подавал патроны, когда другие в штаны клали от испуга. Ты та, кто спасал моих людей.

Я помолчал, слушая тишину комнаты. Впервые за эти безумные дни мы были одни. Без войны, без крови, без тревоги.

— И потом… — я усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Кто-то же должен мне предсказывать будущее? А то я всё про кирпичи да про баню… Скучно.

Она слабо улыбнулась.

— Твоё будущее, Семён… — прошептала она, и её рука нашла мою, сжав пальцы. — Оно трудное, полное борьбы. Но… долгое. Я вижу. Долгое и очаровательное… Извини, не могу, засыпаю…

Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон — глубокий, целебный сон без сновидений.

Я сидел рядом, наслаждался безмятежностью, слушая её ровное дыхание. За стеной жил своей жизнью острог — перекликались часовые, коты гоняли друг друга истошными криками, ржали кони. Мир восстанавливался. Медленно, с рубцами и шрамами, как плоть после раны, но срастался.