Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 5

— А четвертая? — спросил фон Визин. Ротмистр сидел на крыльце, наблюдая за нами. Вид у него был измочаленный, но интерес во взгляде читался неподдельный.

— А четвертая — в караул, — ответил я. — И в секреты. Турки ушли, но это не значит, что они не оставили «глаза» присматривать за нами. Или татары на запах падали не налетят.

Работа закипела не сразу — людям нужно было время раскачаться, преодолеть инерцию усталости.

Я скинул остатки сапог — подошва на правом все равно просила каши — и закатал штаны до колен.

— Ну, с Богом, — сказал я, шагая в свежевырытую яму у ручья, куда уже накидали глины, соломы и навоза.

Ощущение было… специфическим. Холодная, вязкая жижа облепила ноги, полезла между пальцами. Сначала мерзко, потом — даже приятно. Охлаждает.

Я начал топтать. Вспомнил старый фильм с Челентано, «Укрощение строптивого». Там он давил виноград под музыку, и это выглядело как танец. У меня винограда не было, был навоз с глиной, и музыки не было, кроме карканья ворон, но принцип тот же.

Ритм. Нужен ритм.

— Эй, давай сюда воду! — крикнул я, поднимая ноги, с которых шлепками падали тяжелые куски. — Суховато!

Казаки, увидев, что их начальник, лысый и страшный Семён, месит грязь своими ногами, перестали жаться по краям.

— А ну, подвинься, батя! — в яму спрыгнул Бугай. Под его весом жижа чавкнула так, что брызги полетели на два метра. — Сейчас мы ей зададим!

Следом полезли другие. Молодые, постарше. Работа превратилась в своеобразное соревнование — кто лучше промесит, у кого «тесто» выйдет однороднее.

— Ерофей! Форму давай! — орал я, вытирая пот со лба грязным предплечьем.

Мы накладывали густую смесь в деревянные рамки, били по ней ладонями, утрамбовывая в углы, срезали лишнее доской и аккуратно поднимали форму. На ровной, расчищенной земле оставались лежать ровные, влажные кирпичи.

Один. Десять. Семьдесят.

К вечеру ряды перенесённых серых кирпичей тянулись по плацу, как солдаты на параде. Люди вымотались до предела, но это была другая усталость. Не та черная, безнадежная тоска, что утром. Это была здоровая усталость созидания.

Мы строили не просто стены. Мы заново лепили свой мир. Из говна и палок, буквально. Но это был наш мир. И в нем не было места ни дизентерии, ни панике.

Следующий день.

Я стоял, опираясь на лопату, и смотрел на нашу «стройку века». Ноги гудели, спина горела огнем, но внутри было пусто и чисто.

— Высохнет — звонкий будет, — сказал подошедший Ерофей, пробуя пальцем край уже схватившегося кирпича. — Крепкая штука, Семён. Не думал, что из грязи такое выйдет.

— Из грязи в князи, Ерофей, — ухмыльнулся я. — В нашем случае — из грязи в крепость.

Через пять дней после начала нашей масштабной стройки, когда первые ряды саманных кирпичей уже уверенно подсыхали на солнце, выстроившись ровными шеренгами, как маленькая глиняная армия, я решил, что пора бросать в этот тихий омут вторую гранату.

Народ только-только начал отходить от первой шоковой терапии с «кирпичами из навоза и палок». Казаки, чёрные от пыли и грязи, с руками в мозолях, сидели у вечерних костров, варили еду по-походному и смачно ели. Каша лениво булькала в котлах, распространяя запах чеснока и сала — запах жизни, перебивающий, наконец, остаточный запах тлена. Кто-то по-братски ругался, кто-то травил байки, кто-то чинил сбрую, кто-то точил своё холодное оружие.

Настроение было рабочее, но хрупкое. Как стекло после закалки — вроде крепкое, а ткни не туда, и рассыплется.

Я вышел к центральному костру, где сидели Лавр, Ерофей, мои верные Захар и Бугай. Последний был похож сейчас на глиняного го голема, которого забыли обжечь. Рядом на бревне примостился фон Визин — ротмистр, несмотря на раны, предпочитал бывать на людях, а не киснуть в избе.

— Карл Иванович, — молвил я и кивнул. Он кивнул мне в ответ.

— Ну что, воины, — начал я, обращаясь к казакам, присаживаясь на корточки и протягивая руки к огню. — Кирпич сохнет, глина замешивается. Совсем скоро первые стены поднимем. Но есть одно дело, без которого нам никак.

Лавр, дуя на ложку с горячей кашей, подозрительно покосился на меня.

— Опять ты что-то удумал, Семён? Может, хватит пока? И так спины не разгибаем.

— Баню ставим новую, — сказал я просто, глядя ему в глаза. — Старая сгорела к чертям, да и туда ей дорога. Строить будем большую. И не простую, а по-белому.

Повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как трещит сучок в костре и как кто-то у другого костра смачно рыгнул.

Потом по рядам пробежал гул. Неодобрительный такой, мрачный.

— По-белому⁈ — переспросил Захар с явным недоверием, будто я предложил всем переодеться в бальные платья и бежать строем по плацу, как какой-нибудь жёсткий майор Пейн. — Это с трубой, что ли? Как у бар в Москве?

— Куда ж такое в остроге? — подхватил Ерофей. — Мы тут не бояре, чай. Нам бы кости погреть, а не жировать.

— Ишь чего захотел, — буркнул Лавр, откладывая ложку. — По-чёрному оно сподручнее. Протопил, дым выпустил, да парься. Век так мылись. А труба… это баловство. Тягу ловить замучаешься, да и камень класть — наука хитрая.

Я выждал паузу. Скепсис — это нормально. Любая инновация встречает сопротивление, будь то переход на безнал в маленькой деревеньке Зажопинское или строительство дымохода в XVII веке.

— Баловство, говоришь? — я поднялся, отряхивая колени. — А теперь слушайте сюда.

Я повысил голос.

— Баня по-чёрному — это что? Это угар. Это копоть, которая в легких оседает похлеще табачища. Это вечный риск задохнуться, если заслонку рано закрыл. Сколько раз у нас братцев угоревших вытаскивали? Забыли?

Казаки неохотно кивнули. Было дело, вытаскивали.

— А теперь вспомните ночь штурма, — я жёстко ткнул пальцем в сторону былых куреней. — Как горело, видели? Один горшок с маслом — и всё, факел до небес. Баня по-чёрному — это открытый огонь внутри сруба. Искра на стену, сажа в щели вспыхнула — и нет у нас бани. А может, и половины острога, если ветер подует. Вы хотите сами себя спалить, когда турки не смогли?

Аргумент про пожар ударил сильнее кулака. Картинки огненного ада стояли у всех перед глазами слишком ярко.

— А по-белому, — продолжил я, меняя тон на более просветительский, — это совсем иное дело. Печь-каменка. Глухая. Из дикого камня, на глиняном растворе. Огонь внутри, камни греются, а дым — весь в трубу и на улицу. Внутри воздух чистый, жар ровный, мягкий. Паришься, дышишь полной грудью, не кашляешь. Глаза не режет. Выходишь — как заново родился, а не как копчёный лещ.

Я обвел взглядом присутствующих.

— Меньше угара — здоровее будете. Легкие чистые — бегать дольше сможете. А нам бегать придется, уж поверьте.

— Ты нас ещё бриться заново заставишь! — хмуро бросает Лавр, ковыряя землю носком сапога. — Ишь, чистоплюй нашелся. То руки мой, то дым ему мешает.

Он явно пытался нащупать поддержку у остальных, сыграть на старой доброй лени и привычке к грязи.

Но тут шевельнулась гора рядом со мной.

Бугай медленно повернул голову к Лавру. В отблесках костра его лицо выглядело жутко, зловеще, беспощадно. Жуткая «маска Майкла Майерса», скрывающая простую, но преданную душу.

— Заставит, — тихо, но так, что у многих мурашки по спине побежали, пророкотал он.

Бугай похрустел пальцами — звук был похож на треск ломающихся веток.

— И побреешься, Лавр. И помоешься. Потому что батя знает, что делает. Он нас из дерьма вытащил. А кто не согласен… — он сделал паузу, тяжелую, как могильная плита. — … тот может поспорить со мной. Прямо щас.

Лавр поперхнулся воздухом. Спорить с Бугаем — это как спорить с медведем о праве частной собственности на берлогу. Аргументы у медведя обычно весомее и ударнее. Казак отвел взгляд и уткнулся в свою миску.

— Правильно говорит старший, — вдруг раздался спокойный, уверенный голос с бревна.