Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 3

Она чуть заметно кивнула.

Я выпрямился, бросил последний взгляд на её бледное лицо, на спящих раненых, на чисто вымытые полы «лазарета». И шагнул к двери, навстречу солнцу и новым задачам.

Смеркалось. Жара, наконец, начала спадать, но вокруг всё ещё стояла тяжёлая, вязкая духота. Мухи — их было столько, что казалось, будто вибрирует само пространство.

Тянуть было нельзя. Если мы не закопаем тела сейчас, завтра нас добьёт не янычарская сабля, а эпидемия.

В два захода мы курсировали медленной, скорбной процессией за восточную стену, на лысый холм, открытый всем ветрам. Подальше от того пригорка, где были похоронены наши бойцы после битвы в Чёрном Яре. В то время и в том месте не существовало строго определённого места под кладбище, поэтому хоронили на некотором расстоянии от острога, в разных направлениях, по обстоятельствам. Главные условия были просты: чтобы не тянуло в острог и подальше от воды.

Восемьдесят семь свертков (восемьдесят пять ранее погибших и двое, на которых указывал Прохор в погребе). Восемьдесят семь коконов из дорогой рейтарской парусины, снятой с уцелевших палаток, тентов и навесов, с укрытий обоза — всё это фон Визин отдал не глядя, наплевав на отчётность перед казной.

— Ткань — дело наживное, — прохрипел он тогда, когда я спросил его. — А честь — штука одноразовая. Заворачивай.

Я нёс носилки с покойным Тихоном Петровичем в первый заход, возглавляя процессию. Сзади, тяжело дыша, шёл Бугай. Чувствовалось, как деревянные ручки впиваются в ладони, содранные в кровь, но эта боль была мне нужна. Она заземляла.

Мы поднялись на холм. Здесь уже были вырыты ямы. Неглубокие — сил копать у измотанных людей не было, да и грунт здесь был каменистый.

Казаки стояли молча, лица серые, осунувшиеся, как у призраков.

Попа не было. Вместо него вышел старый казак из бывшей сотни Максима Трофимовича — дед Матвей. Сухой, жилистый, с белой как лунь бородой. Он встал в изголовье крайней могилы, снял шапку, и ветер тут же принялся трепать его редкие седые волосы.

— Господи, упокой души рабов твоих, за веру и Отечество живот положивших… — затянул он.

Голос у него был надтреснутый, глухой, как старый барабан. Он не пел, он скорее выговаривал слова молитвы, чеканил их, отправляя запрос в небесную канцелярию. «Со святыми упокой…»

Ветер, который до этого гонял пыль по степи, вдруг стих. Словно кто-то там, наверху, нажал кнопку «Mute», чтобы послушать доклад.

Мы опустили все тела из первого захода в ямы. Медленно. Бережно. Затем мы начали ходить между могилами.

Я смотрел, как Федька лежит в яме. Рядом лёг Степан. Два доблестных парня. Они пришли в этот острог живыми, полными планов. Федька мечтал купить коня. Степан хотел построить хату. А теперь они уходят в землю, завернутые в тряпки.

Внутри меня шевельнулось что-то неприятное, холодное, ядовитое. Чувство вины. Оно не кричало — оно шептало, прилипчиво и настойчиво: «Ты мог их спасти. Если бы был быстрее. Если бы лучше учил их держать удар. Если бы не рванул тогда на тот фланг, а остался прикрывать их. Это твоя недоработка. Твоя ошибка».

Я стиснул зубы так, что свело челюсть. Человека, у которого дело пошло наперекосяк, можно просто отстранить. Командира, у которого погибли люди, — нет. Его оставляют жить дальше. С этим.

Отдельно, на самой макушке холма, была вырыта могила для Тихона Петровича. Самая глубокая.

Мы подошли и к ней. Я, Бугай, Остап и Максим Трофимович.

Сотник лежал спокойный, с открытым лицом для прощания. На его облике застыло странное выражение — суровая, но какая-то умиротворенная удовлетворенность. Словно он наконец-то довёл дело до конца, поставил последнюю точку и теперь с чистой совестью уходит на покой. Батя знал, что уходит не зря. Он забрал с собой лучшего. Он разменялся ферзя на ферзя, спасая пешек.

Я взялся за край парусины. Грубая ткань скользила между пальцами.

— Прощай, батя, — прошептал я. — Спасибо за науку.

Затем я нащупал за поясом пернач — тот самый, что передал мне Остап. Тяжёлый, холодный, уже ставший своим. Знак власти и долга, который теперь был со мной. С ним мне дальше жить и командовать в этом дурдоме. Посмотрев на сотника, я понял: в последний путь ему нужно положить что-то памятное, что-то своё, личное.

Я достал из-за голенища его старый нож. Простая, сбитая рукоять, заточенная до бритвенной остроты сталь. Он с ним не расставался. Резал им хлеб, строгал палочки, чистил рыбу. Это была часть его руки.

Я опустился на колени у края могилы, поджав ноги под себя и сев на голени. Земля была ещё тёплой от дневной жары. Я наклонился и бережно пустил нож ему на грудь, плашмя, поверх скрещённых рук.

— Тебе пригодится, батя, — тихо сказал я, глядя в его закрытые глаза. — Если и там придётся кого-нибудь строить. А зная тебя — придётся. Наведи там порядок в раю, чтоб ангелы строем ходили и нимбы чистили песком.

После этого я поднялся, стряхнул землю с ладоней, ног и сделал шаг назад.

Рядом стоял Бугай. Огромный, грязный, страшный. Гора мышц, способная ломать хребты голыми руками. А сейчас он плакал. Стоял и рыдал, как ребёнок. Молча. Крупные слезы катились по его распухшему, превращенному в одну сплошную гематому лицу, смывая грязь и кровь, и падали в свежую землю.

Кап… Кап… Кап…

Никто не смотрел на него косо. Никто не ухмылялся. Потому что плакали все. И Максим Трофимович. И даже Остап, этот мрачный кремень, человек дела с жутким рубцом через щеку, отвернулся к закату и яростно тер глаза рукавом изодранного зипуна, делая вид, что туда попала пыль. А пыли-то не было. Ветер стих.

Позже… звук комьев земли, ударяющих о тела… был самым страшным звуком этой войны. Глухой. Окончательный. Словно захлопывалась дверь в бункер.

Когда холмики выросли, мы взялись за топоры.

Кресты рубили прямо тут же, из обломков частокола, которые притащили с собой. Символизм был такой насыщенный, что хоть ножом режь. Те самые бревна, которые годами защищали их живых от степи, теперь будут охранять их мертвый покой.

Я вбивал крест в изголовье Федькиной могилы обухом топора.

Бум.

Это тебе за коня, которого ты не купил.

Бум.

Это за то, что я тебя вылечил, а сберечь не смог.

Бум.

Это за то, что XVII век — жестокая сука, которая жрёт своих детей.

Во второй заход мы повторили мрачную процессию для оставшихся погибших боевых братьев.

Солнце ушло за горизонт, оставив на небе тёмно-красную полосу, похожую на свежий разрез. Мы стояли на холме — кучка выживших, грязных, изломанных людей. Живой частокол, который оказался крепче деревянного.

— Царствие Небесное, — выдохнул дед Матвей и перекрестился широким, двуперстным крестом.

Я вытер потный лоб тыльной стороной ладони. Рука дрожала.

Счёт был подведён. Мёртвых больше не стало. Живые остались и их нужно было держать на ногах.

Теперь нужно возвращаться в острог. Там ждали раненые, ждал Орловский со своими амбициями и пропитанными лавандовыми благовониями платками, ждала Белла. И ждала новая жизнь, в которой я больше не десятник, а целый заместитель сотника. И этот пернач за поясом весит не меньше тонны моральной ответственности.

Третий день после штурма встретил нас тишиной и запахом. Тем самым запахом, который не выветривается быстро ни ветром, ни временем — сладковато-приторным душком тлена, смешанным с гарью и застоявшейся кровью. Острог был похож на больного после тяжелейшей операции: жив, но выглядит так, что краше в гроб кладут.

Курени — наши старые, добрые полуземлянки — представляли собой жалкое зрелище. Крыши частично сгорели или были растащены на баррикады и носилки, бревна стен обуглились. Жить в них сейчас было равносильно жизни в коптильне для рыбы, только вместо рыбы коптились бы казаки. А когда пойдут дожди, эти ямы превратятся в бассейны с грязью, в которых будут с радостным писком плодиться черви и бактерии. От безысходности им приходилось там ютиться, и части уцелевших рейтар — тоже, но это не могло рассматриваться как долгосрочный вариант.